Вон у Жанны дочка за банкира замуж вышла — так та своей матери шубу подарила. А от тебя что ждать? Протухший сыр, не иначе? Нам, Владислава, нужна девушка из хорошей семьи, с приданым — чтобы Богдана тянула вверх, а не тянула ко дну.
Владислава ощутила, как внутри поднимается ледяной гнев. Не за себя — к зависти она давно привыкла. За Богдана. Она видела, как ему больно и неловко.
— Состоятельность, Евдокия, — произнесла Владислава с мягкой улыбкой, в которой звенела сталь, — это не ковер в рассрочку и не перья в салате. Это умение вести себя достойно и не унижать гостей за своим столом. А насчет сыра… Знаете, есть такая закономерность: чем громче человек кичится своим достатком, тем дешевле у него палас. Кстати, синтетика вредна для дыхания — особенно если в доме душно и нет сквозняка.
За столом воцарилась напряженная тишина. Жанна поперхнулась шпротиной. Евдокия вспыхнула от ярости и стала похожа на перезревший томат.
— Ты… ты как смеешь со мной так разговаривать?! — взвизгнула она и вскочила с места. — В моем доме! Ешь мой хлеб и еще поучаешь?! Да кто ты вообще такая?! Нищенка!
— Мама! — Богдан с силой ударил кулаком по столу. Посуда задребезжала; бокал с дешевым вином опрокинулся на «роскошный» ковер, оставляя алое пятно.
— Ах! Ковер! Убили! — завыла Евдокия и бросилась спасать покрытие. — Это всё она! Она сглазила! Вон отсюда!
Богдан медленно поднялся на ноги. Его лицо побелело, губы дрожали от напряжения. Он посмотрел на мать, ползающую по синтетическому ковру; на сестру с пустым взглядом; на испуганную тетку.
— Уйдем не мы одни… Мы оба уйдем отсюда, — тихо сказал он.
— Что? — Евдокия застыла на коленях посреди комнаты. — Ты променяешь свою мать на эту… грубиянку?
— Эта «грубиянка» единственная здесь ведет себя достойно, — резко ответил Богдан. Он подошел к Владиславе и осторожно взял её за руку. — Прости меня… Пойдем отсюда.
— Богдан! Ты еще пожалеешь! Вернешься приползать! Без копейки останешься!
Они вышли в подъезд. Там пахло кошками и табачным дымом, но после душного помещения воздух казался почти горным по свежести. Богдан прислонился лбом к холодной стене; его плечи обмякли от усталости и боли. В этот момент он выглядел таким ранимым и опустошенным… У Владиславы защипало в глазах: она понимала цену этого шага для него. Это был разрыв не только с матерью – это был протест против всей той системы ценностей: молчи, терпи и делай вид вместо того чтобы быть собой.
— Владислава… прости меня… — прошептал он едва слышно, не поднимая взгляда на неё. — Я хотел устроить праздник… Я даже представить себе не мог… Я идиот… Куда теперь? Всё закрыто… До полуночи ещё два часа… Денег только хватит на такси да забежать перекусить у вокзала…