Гораздо проще молча отнести пакет к контейнеру, чем однажды неловко произнести правду вслух.
Мы тогда тоже промолчали.
И, наверное, именно в этом и кроется вся беда. Не потому что сказать было нечего — наоборот, внутри всё кипело. Просто в ту минуту обида стояла таким комом в горле, что любое слово прозвучало бы либо униженно, либо резко. А ни жалкой, ни скандальной я выглядеть не хотела.
Просидели мы недолго — может, четверть часа, не больше. О чём говорили, сейчас и не вспомню. Тарас что‑то рассказывал про работу, муж вставил пару слов про ремонт машины. София почти всё время листала телефон, а потом как бы между прочим заметила:
— Мы вообще сейчас стараемся менять питание. Полегче едим.
И в этот момент у меня внутри будто щёлкнуло: вот он, повод. Сейчас можно спросить прямо — если вы «полегче», то зачем тогда наши котлеты летят в мусор?
Но я опять промолчала.
Потому что посмотрела на сына — он сидел измученный, с тёмными кругами под глазами. Настоящая усталость, не показная. И я вдруг растерялась: он вообще понимает, что половина того, что мы привозим, оказывается на свалке? Или делает вид, что не замечает? А может, знает, но предпочитает не вмешиваться, лишь бы дома не начинались лишние разговоры?
Обратно ехали почти без слов. Тяжёлая дорога вышла.
Сначала я смотрела в окно. Потом всё‑таки сказала мужу:
— А вдруг она без него это выбрасывает?
Он только хмыкнул:
— Ему двадцать четыре, а не двенадцать. Он что, холодильник свой ни разу не открывает?
И тут меня накрыло окончательно.
Ведь правда: Тарас — взрослый мужчина. Невозможно не заметить, что родители регулярно привозят продукты, а спустя пару дней часть этих банок и контейнеров оказывается возле мусорных баков. Значит, либо он всё видит и выбирает молчать, либо между нами уже выросла такая дистанция, что ему проще отвернуться, чем сказать: «Мам, хватит».
Весь вечер я прокручивала одно и то же.
Не нравится — скажи.
Не едите такое — скажи.
Слишком много — скажи.
Покупаете другое — просто объясни.
Разве это так трудно?
Почему мои заготовки, мои сумки, в которые я вкладываю время и заботу, сначала принимаются с улыбкой и благодарностями, а потом оказываются под домом, будто это не помощь, а назойливая навязчивость?
Больнее всего даже не из‑за Софии. Она мне чужая. Да, неприятно. Да, некрасиво. Но она не обязана разделять мои представления о еде и заботе. У неё свои привычки, своё воспитание. Возможно, в её семье домашние котлеты от матери парня воспринимаются не как поддержка, а как что‑то неловкое, почти постыдное.
Меня гложило другое — что мой сын всё это видел и ничего не остановил. И именно с этой мыслью я легла спать, не зная, что уже на следующий день он сам наберёт меня.