— Заходи скорее, не стой на сквозняке, — сказала она с облегчением, поняв, что этот промокший до нитки человек не представляет угрозы.
Гость переступил порог, неловко снял мокрую кепку и с благодарностью посмотрел в сторону печи. Ганна указала ему на широкую лавку у стены и поспешила к старому сундуку, где до сих пор хранились вещи Дмитрия. Из глубины сундука она достала теплый свитер грубой вязки и плотные штаны — от них пахло нафталином и чуть-чуть — табаком её мужа.
— Вот сухое, переоденься, — сказала она негромко и отвернулась к столу, чтобы не смущать незнакомца. — Сейчас похлебку подогрею, тебе нужно согреться. Пока он менял одежду, Ганна слышала шелест ткани и его глухие вздохи. Страх окончательно отступил — теперь ей было важно просто помочь. Когда она обернулась, перед ней сидел уже совсем другой человек: осанка выпрямилась, а в серых глазах появился живой блеск.
Он ел предложенную похлебку с аппетитом, но аккуратно — ни капли мимо не пролил, будто знал цену каждому кусочку хлеба.
— А как тебя звать-то? — спросила Ганна и села напротив него за стол.
— Богданом нарекли при рождении, — ответил он спокойно и вытер ладонью рот после еды. — Спасибо тебе… Ты мне сегодня жизнь спасла.
— И куда же ты направляешься в такую бурю, Богдан?
Он провёл рукой по лицу как бы стирая усталость и с горькой усмешкой уставился на пляшущий огонь в печи.
— Да никуда я не держу путь… Просто ищу угол потеплее. Дома у меня больше нет.
— Сгорел? — участливо уточнила она и подлила ему горячего травяного чая.
— Можно сказать и так… — кивнул он медленно. Взгляд его потяжелел и ушёл куда-то вдаль. — Дом можно построить заново… А вот жизнь моя вся дотла выгорела.
Ганна не стала торопить его расспросами: просто сидела рядом молча. Её молчание оказалось красноречивее слов — оно развязало ему язык.
— Было у меня всё: жена любимая, сыновья-погодки двое да работа хорошая… Жили дружно тогда: мечтали вместе о будущем, детей растили… Казалось тогда: так будет всегда…
Он замолчал ненадолго и обхватил кружку обеими руками так крепко, словно надеялся согреться ею изнутри.
— Старший мой Михайло всё кораблики строгал из дерева… Мечтал капитаном стать… А младший всё рисовал без умолку: обои все исписал… А Марта моя их никогда не ругала… Говорила: талант губить нельзя…
Богдан делился воспоминаниями о своей семье так живо и тепло, что перед глазами Ганны будто оживали картины чужого счастья. Она словно видела этих мальчишек у реки с корабликами в руках; чувствовала аромат пирогов из духовки; слышала звонкий детский смех… Его рассказ ложился мягким кружевом воспоминаний поверх холодной кухни со сквозняками за окнами.