Богдан рассказывал о своих близких, и перед глазами Ганны всплывали яркие образы чужого, но такого настоящего счастья. Она словно видела, как мальчишки бегут к реке, ощущала аромат свежей выпечки, которую готовила его жена, и слышала их радостный смех. Его слова ложились плавно и тепло, словно он выстилал ими холодную кухню, продуваемую сквозняками.
— А потом всё рухнуло в одно мгновение, — голос его стал тише, в нем прозвучала давняя боль. — Ошибка… глупая и страшная. И нет их больше. Один я остался.
Ганна не стала задавать лишних вопросов — она слишком хорошо понимала то чувство: проснуться однажды утром и осознать пустоту вокруг.
— Ты добрый человек, Богдан, — сказала она негромко после паузы. — Видно сразу: ты их по-настоящему любил.
Он взглянул на неё пристально, чуть прищурившись; в этом взгляде промелькнуло что-то необычное — будто он что-то оценивал или взвешивал.
— Сейчас мало осталось хороших людей, Ганна. А ты не испугалась — приютила незнакомца, накормила…
— А чего мне бояться? — слабо улыбнулась она и поправила выбившуюся прядь волос. — У меня ведь и взять-то нечего: одна тоска да крыша прохудившаяся.
Богдан покачал головой и произнёс с серьёзностью:
— Самое ценное не украсть… Его можно только задушить равнодушием или растоптать безразличием.
Они проговорили до самой ночи. И впервые за долгое время Ганна не слышала раздражающего звука капель с потолка. Она постелила гостю на печи — там было теплее всего в доме — а сама легла спать с неожиданной лёгкостью на душе.
Утро разбудило её ярким солнцем: оно бесцеремонно светило прямо в лицо. Дождь закончился; воздух стал чистым и свежим, будто сама природа вымыла всё до блеска. Накинув халат поверх ночной рубашки, Ганна позвала гостя по имени. В ответ раздался лишь скрип половиц.
Печь была пуста: плед аккуратно сложен, а свитер Дмитрия лежал сверху ровно сложенным руками с заботой и вниманием. Богдан ушёл так же тихо и незаметно, как появился: не разбудил её и не попрощался. В груди кольнуло лёгкое разочарование — ей хотелось поговорить с ним ещё хоть немного.
Она вошла на кухню… и остановилась как вкопанная: на столе вместо вчерашней тарелки с хлебом лежал тяжёлый свёрток под грубой бечевкой. Сердце забилось учащённо; предчувствие чего-то важного охватило её целиком. На ватных ногах она подошла ближе. Поверх свёртка белел листок из тетради с чётким крупным почерком:
«Спасибо тебе за человечность… Я искал её среди городов и за закрытыми дверями богатых кабинетов — а нашёл здесь, под шум дождя в старой хате. Ты увидела во мне не оборванца… а человека живого… И это дороже любого золота для меня.
Я солгал про бедность… прости за обман… Но про семью… про детей… это правда… Они навсегда со мной».