— Леся, где ужин? Хватит прикидываться со своей ногой — не изображай! — голос Андрея резанул пространство квартиры, словно ржавым гвоздём по стеклу. — Я, между прочим, вкалываю, а ты с подружками в магазинчике языком мелешь!
— У меня больничный! — крикнула она из комнаты. — Готовь сам, если голоден.
— Поднялась бы да приготовила! Муж домой пришёл! — не унимался Андрей. — Развалилась тут, бездельница!
Леся стояла у раковины, где посуда громоздилась горой, напоминающей Везувий перед пробуждением. Её руки, потрескавшиеся от постоянного контакта с моющими средствами и покрытые тонкой сеткой морщинок, дрожали от усталости. Десять часов на ногах в «Продуктах», потом мать с бесконечными уколами и капельницами, а затем этот дом — ненасытный пожиратель её последних сил.
— Андрей, я же тебя просила вчера хотя бы за собой тарелки помыть. Неужели это так трудно?
Он появился в дверях: тяжёлый на подъём, небритый и в засаленной майке. Живот нависал над поясом будто парус в штиль.
— А зачем мне мыть? Я тебе что — жена? Мужчина должен деньги приносить в дом, а не ползать тут с тряпкой. Это ваши женские заботы.
Леся обернулась к нему. В его глазках-бусинках плескалось самодовольство домашнего деспота.
— Знаешь что, Андрей… — произнесла она тихо; но именно эта тишина звучала грознее любого крика. — С завтрашнего дня каждый готовит себе сам.
Андрей зарычал так, будто его разбудили среди зимней спячки:
— Ты чего удумала? Какая же ты после этого жена?
Леся молча сняла фартук — тот самый цветастый фартук-униформу рабыни. Аккуратно повесила его на крючок и ушла к себе в комнату.