Часть 2: Утро спектакля
Утром на кухне развернулся спектакль. Дмитрий совершал свой ежедневный ритуал величия: пил теплую воду с лимоном, глядя в окно так, будто решал судьбы мира, а не думал, как впарить покупателю залежавшийся пылесос.
Он был одет в свой любимый шелковый халат, который Елена подарила ему на прошлый день рождения. От него пахло его дорогим одеколоном, но Елена теперь чувствовала сквозь него едва уловимый запах лжи. Этот запах был везде: в воздухе, в его словах, в его притворной заботе.
В десять часов раздался звонок в дверь. На пороге стояла тяжелая артиллерия: Ирина Петровна в ярко-красной блузке, которая кричала о её статусе, и тридцатилетняя золовка Кристина, чье лицо выражало вечную скорбь непризнанного гения. Кристина нигде не работала, потому что, по её словам, «искала себя», попутно проедая мамину пенсию и мечтая о собственном салоне для собак. Её присутствие всегда раздражало Елену, но сегодня оно было лишь фоном для куда более серьезной драмы.
Свекровь по-хозяйски вошла на кухню, положила на стол пакет с самыми дешевыми пряниками, которые по твердости могли соперничать с гранитом, и тяжело вздохнула:
— Ну что, Леночка. Садись. Разговор есть. Семейный.
Они сели. Дмитрий откашлялся, принял позу мыслителя и начал:
— Елена. Мир стремительно меняется. Мы с мамой и Кристиной провели мозговой штурм. У Кристины есть потрясающий бизнес-план. Сеть салонов красоты для шпицев. Но нужен стартовый капитал. Твоя квартира сейчас просто стоит. Мы берем нецелевой кредит под залог твоей недвижимости, и через год мы все в шоколаде.
Елена слушала его, и в её голове проносились обрывки их совместной жизни. Как он убеждал её бросить работу, чтобы «заняться домом и собой». Как он постепенно отрезал её от друзей, от семьи, от всего, что составляло её мир до него.
Как он внушал ей, что без него она никто, что её талант художника-реставратора — это лишь хобби, не способное приносить доход. Она была настолько поглощена его миром, что почти поверила в это. Она потеряла себя, растворившись в его амбициях и его представлениях о счастье. Теперь она видела, насколько это было опасно.
— А Светлана? — спокойно спросила Елена, глядя прямо в глаза Дмитрию. — Она же там живет.
Дмитрий усмехнулся. — Ну, Светлана… она же понимает, что это для общего блага. Мы же семья. Она может пожить у нас, пока салон не раскрутится. Или мы найдем ей что-то поскромнее. Он говорил это так, словно речь шла о ненужной вещи, а не о живом человеке, её сестре.
Ирина Петровна кивнула, жуя пряник. — Да, Леночка. Мы же не чужие люди. Мы же о вас заботимся. А то Светлана совсем одна, без мужа, без детей. Ей же помощь нужна. В её голосе звучала фальшивая забота, за которой скрывалась лишь жадность.
Кристина, которая до этого момента молчала, вдруг оживилась. — Да, Лена! Представляешь, какие перспективы! Мы будем стричь самых элитных собак! У меня уже есть идеи для интерьера салона! Золотые поводки, стразы Сваровски! Её глаза горели от предвкушения легких денег, не замечая, что она строит свое счастье на чужом несчастье.
Елена смотрела на них, и в её глазах не было ни гнева, ни обиды. Только холодное, отстраненное любопытство. Словно она наблюдала за плохо сыгранной пьесой, где актеры забыли свои реплики. Она чувствовала себя зрителем в собственном доме, где ей отводилась роль безмолвной жертвы.
— Значит, вы хотите, чтобы я заложила квартиру Светланы, чтобы Кристина открыла салон для собак? — повторила Елена, словно пробуя слова на вкус. Она хотела убедиться, что правильно поняла всю глубину их цинизма.
— Именно! — воскликнул Дмитрий, довольный её «пониманием». — Это же гениально! Мы все будем в выигрыше! Он уже видел себя на вершине успеха, не подозревая, что его ждет падение.
— А если что-то пойдет не так? — спросила Елена. — Если бизнес прогорит? Кто будет выплачивать кредит? Светлана? Она задавала эти вопросы не для того, чтобы получить ответы, а чтобы показать им абсурдность их планов.
Дмитрий махнул рукой. — Да что ты, Лена! У Кристины нюх на бизнес! Она же прирожденный предприниматель! А если что… ну, мы же семья. Разберемся. Его самоуверенность была поразительна. Он искренне верил в свою непогрешимость.