Значит, любой ценой ей предстояло ежемесячно откладывать около двадцати пяти тысяч гривен. О кредите она даже думать не хотела — связываться с долгами казалось худшим решением.
Четыре зимы кряду она проходила в одном и том же сером пуховике, отшучиваясь перед коллегами, что вещь настолько удобная, что менять её просто нет смысла. Дорогу к любимому косметологу она будто вычеркнула из памяти, дорогие ароматы исчезли с её полки, а маникюр она теперь делала сама, по вечерам, за кухонным столом.
Каждую свободную, с трудом сэкономленную тысячу она бережно убирала в старую картонную коробку из-под зимних сапог, которую прятала на самой дальней полке антресоли, за тяжёлым чемоданом.
Михайло этих тихих жертв словно не видел. Мужчины вообще редко замечают момент, когда женщина начинает отказывать себе во всём. Зато его неизменно интересовало, что подают к ужину.
— Ганна, а почему у нас снова куриная грудка? — недовольно ворчал диванный капитан, ковыряя вилкой в тарелке. — Мы что, не можем купить нормальный кусок говядины или форель? Ты всё время на мне экономишь.
Ганна лишь мягко и загадочно улыбалась, убирая посуду со стола. Внутри она уже представляла, как этот большой, немного печальный мужчина расплачется от безмерного счастья в день своего юбилея.
Ссора из-за обувной коробки
Гроза разразилась примерно за неделю до пятидесятилетия Михайло. В тот вечер ему срочно понадобилась старая дрель. Забравшись на антресоли, он неловко подвинул тяжёлый чемодан и нечаянно столкнул вниз ту самую коробку из-под сапог. Крышка отлетела в сторону, и на пол веером разлетелись плотные пачки купюр, туго стянутые банковскими резинками.
Ганна в это время спокойно мыла посуду на кухне. Михайло ворвался туда вихрем: лицо налилось багрянцем, на шее вздулась пульсирующая вена. Он с размаху швырнул распотрошённую коробку прямо на обеденный стол.
— Так вот почему мы жрем пустые макароны и дешевую курицу?!