— Ты это всерьёз? Опять заказали еду? Я уже смотреть на эту пиццу не могу! — Дмитрий бросил ключи на полку так резко, что те звякнули, словно поставили точку в его раздражении. — Я весь день вкалывал, еле ноги домой принёс, а ты даже картошку на сковородку кинуть не в состоянии? Или домашние обязанности теперь вообще отменили?
Марина оторвалась от телефона. На экране всё ещё висело сообщение из рабочего чата: «Завтра полный завал. Макет нужно закрыть срочно!». Она медленно выдохнула, стараясь выпустить из себя не только воздух, но и ту усталость, которая копилась с самого утра.
— Дело не в том, что я не умею жарить картошку, — произнесла она спокойнее, чем чувствовала себя на самом деле. — Я не могу одновременно помнить шестнадцать правок, работать из дома, отвечать клиентам и ещё стоять у плиты. У меня сегодня презентация была в девять утра, а легла я почти в два, потому что дописывала материалы.
Дмитрий недовольно хмыкнул, прошёл на кухню, рывком открыл холодильник и почти сразу захлопнул дверцу, будто внутри его ждало личное оскорбление.
— Вот именно. Пусто. Я же говорю. Такое ощущение, что я здесь не муж, а случайный гость, который зашёл на минуту.
Марина сильнее сжала край стола. Ей хотелось ответить резко, больно, без оглядки. Но вместо этого в голове вспыхнула другая мысль: когда он сам в последний раз заходил за продуктами? Когда мыл сковородку не потому, что она попросила три раза, а просто потому, что видел — она устала?
— В морозилке лежат котлеты, — сказала она, удерживая голос от срыва. — Разогрей. Или закажи что-то другое, если пицца надоела. У меня правда больше нет сил.
— Котлеты? — Дмитрий поморщился. — Ты серьёзно считаешь это ужином? Я не хочу полуфабрикаты. Я хочу нормально. Как раньше. Чтобы дома пахло едой, чтобы борщ, гуляш, что-то настоящее. Чтобы меня встречали как мужа, как главу семьи.
У Марины внутри что-то болезненно дёрнулось. Не от чувства вины — от обиды. «Как раньше» было тогда, когда она работала в офисе на полставки, вела один проект и максимум двух клиентов. Не сейчас, когда её день начинался в семь утра и заканчивался ближе к полуночи. Тогда она действительно могла печь пироги по выходным, а Дмитрий смеялся, что скоро не застегнёт джинсы. Теперь же он хотел вернуть то время так, будто можно просто повернуть стрелки назад и не заметить, что вокруг изменилась вся их жизнь.
Она поднялась со стула и подошла к окну. За стеклом уже горел вечерний город, и огни казались ей слишком яркими, почти навязчивыми, будто тоже чего-то требовали.
— Ты говоришь «как раньше», — повторила Марина, не оборачиваясь. — Только раньше я не тащила на себе почти весь дизайн-отдел, пока ты… пока мы оба жили совсем в другом ритме.
— Пока я что? — в голосе Дмитрия сразу появилась жёсткая, колючая нотка. — Пока я на стройке спину гнул? Пока торчал на объекте с семи утра до семи вечера?
— Да, — она повернулась к нему, и в этот момент в её лице не осталось ни привычной мягкости, ни желания сгладить конфликт. — Ты работаешь тяжело, я это понимаю. Ты строишь дома, стены, этажи. Но я тоже строю. Просто у меня вместо кирпичей — дедлайны, клиенты, правки и нервы. И после этого я не обязана ещё открывать вторую смену на кухне, чтобы подать тебе ужин как по расписанию.
Дмитрий провёл ладонями по лицу, словно хотел стереть с него усталость, но она никуда не исчезла.
— Иногда мне кажется, что я для тебя просто предмет мебели, — глухо сказал он. — Пришёл, сел, поел — и всё, больше ничего не нужно.
— А мне иногда кажется, — Марина снова опустилась на стул; её голос стал тише, но не мягче, — что ты замечаешь меня только в двух вариантах. Либо я тёплая, удобная, с кастрюлей на плите и вкусным ужином, либо я плохая жена. А я не функция и не приложение к кухне. Я живой человек, который тоже вымотался.
Дмитрий уже открыл рот, собираясь возразить, но именно в этот момент телефон Марины, лежавший рядом на столе, ожил.