Тишина в квартире была вязкой и тяжелой, словно застарелая смола. Ганна улавливала каждый скрип под ногами, каждый отдалённый гул лифта за стеной. Она стояла посреди комнаты, не двигаясь, и разглядывала свои ладони. Между кожей и кутикулой въелась тонкая полоска белой краски — почти изящная, как ювелирная нить. Пальцем она попыталась стереть её, но только размазала — краска будто впиталась глубже. Как и всё остальное.
Она провела здесь целый день — почти десять часов подряд. Сначала долго возилась с малярной лентой, потом монотонно водила валиком вверх-вниз по стенам балкона. Того самого балкона, который Богдан обещал привести в порядок ещё прошлым летом. «Любимая, всё сделаю сам на выходных, обещаю». Потом эти выходные превратились в «на следующей неделе», затем — в «как только появится время». А время у него всегда уходило на дела: работа, проекты, бесконечные «важные встречи».
Сегодня утром она собрала остатки решимости и поехала сама в строительный магазин. Выбрала краску, купила валик и кисть. Обратно ехала молча в такси, глядя в окно с комом обиды внутри — не просьбы уже даже… вызова.
Теперь балкон почти завершён. В воздухе витал запах свежей краски вперемешку с усталостью. В углу стояло ведро с остатками смеси; валик лежал на развернутой газете с пятном похожим то ли на остров посреди океана одиночества, то ли на тонущий корабль.
Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Шорох одежды, мягкий удар портфеля о пол… шаги.
Богдан появился в дверях гостиной — уставший тем особенным образом ухоженного мужчины: дорогая усталость успешного человека. На нём был тот самый серый пиджак — её выбор когда-то — а пахло от него не домом и не краской: ресторанной кухней, лёгким табачным дымком и чужим цветочным ароматом.
— Привет… — бросил он мимоходом и направился к кухне. — День был адский… Я голоден до смерти.
Он прошёл мимо неё; взгляд скользнул по её испачканным спортивным штанам и футболке с пятнами краски… Но ни слова о балконе. Будто его вовсе не было. Будто она весь день просто сидела без дела.
Она услышала щелчок холодильника… пауза… потом знакомый раздражённый голос:
— Ганна? А есть-то что? Опять пусто?
Что-то внутри неё хрустнуло тихо-тихо… как ломается тонкий лёд под ногами весной.
Медленно вытирая руки о тряпку, она повернулась к кухне.
Богдан стоял у открытого холодильника; холодный свет освещал банку огурцов, пачку масла да кусок сыра… Обычный беспорядок глазами того, кто никогда ничего не готовит сам.
— Я спросил: что есть? — повторил он тоном раздражения перед бурей. — Я весь день вкалываю без передышки! А дома даже ужин нормальный никто не сделал?
Ганна остановилась всего в двух шагах от него. Не преграждая путь физически… но почему-то казалась ему преградой сама по себе.
— Ты говорил сегодня быть дома к семи… — произнесла она ровно и тихо; голос был плоским как стена балкона после покраски. — Обещал помочь с балконом или хотя бы вместе поужинать…
— Балкон?! — фыркнул он раздражённо и отвёл взгляд.— У меня встреча была! Клиент важный! Ты вообще понимаешь объёмы сейчас? Я весь день бегаю без остановки! А ты мне про какой-то балкон!
— Не «мой» балкон… Наш,— поправила она спокойно.— Тот самый… который ты собирался сделать год назад… Сегодня я его красила одна весь день…
На мгновение что-то промелькнуло в его взгляде: досада или смущение? Но тут же исчезло за привычным жестом: он махнул рукой и захлопнул дверцу холодильника:
— Ну зачем ты это делала? Я бы нанял рабочих! Заплатил бы! Зачем тебе пачкаться?
— Заплатил бы,— повторила она холодно.— Как всегда платишь здесь за всё: плитка эта твоя дорогая… техника… обои по каталогу… Всё оплатил ты, Богдан… кроме одного…
Он нахмурился:
— Кроме чего?
— Кроме того чтобы просто быть рядом…
Повисла тишина; гул холодильника вдруг стал оглушающим фоном между ними.
— Только давай без этого,— процедил он сквозь зубы.— Я устал до предела… Кстати пиццу принёс! Детскую эту вашу любимую – с курицей да ананасами… Лилия же любит такую… Хотя опять небось ночует в общаге своей…
Он указал на коробку на столе – ту самую пиццу-извинение из супермаркета вместо разговора или участия…
Ганна посмотрела сначала на коробку – потом прямо ему в лицо.
И тогда всё то накопленное годами чувство ненужности – будто жила чужой жизнью среди чужих стен – прорвалось наружу одной фразой:
— Там где ремонт оплатил – там и ужинай…
Он замер:
— Что?
— Ты слышал меня,— голос её оставался спокойным но теперь звенел металлом.— Ты думаешь раз заплатил за ремонт – значит имеешь право на всё тут? На моё время? Молчание? Ожидание?.. Так иди туда ужинать – где платишь…
Она выдержала паузу:
— Здесь ты ничего настоящего не купил… Только стены… А они оказались пустыми…
Лицо Богдана налилось кровью – унижение смешалось со злостью:
— Да ты вообще понимаешь ЧТО несёшь?! Этот дом я содержу! Без меня тут мыши давно завелись бы! Это же конура твоей тётки!
Слово «конура», сказанное о квартире Ульяны – той самой квартиры памяти – стало последней каплей…
Но Ганна не закричала.
Она лишь сделала шаг назад – освобождая проход из кухни:
— Содержишь?.. Или покупаешь себе алиби?.. Чтобы совесть заглушить?.. Чтобы было чем прикрыться когда спрашивают где ты пропадаешь сутками?. Ремонт удобная штука Богдан… За ним можно спрятаться…
Он резко оттолкнул стул со скрипом пола под ногами; шагнул к ней грубо задев плечом её плечо…
Она пошатнулась назад; пятка угодила прямо в ведро с остатками краски…
Пластик треснул громко; белая жидкость растеклась по новому полу ламинированному им лично…
Они оба замерли смотря вниз – туда где теперь лежало их разрушение во всей своей зримости…
Один неверный шаг…
Богдан выдохнул резко:
— Ну вот!.. Просто идеально!.. Спасибо тебе огромное за приём Ганна!
Он развернулся стремительно направляясь к выходу:
Ганна даже не пошевелилась чтобы остановить его…
Он натягивал пальто уже у двери:
— Орест меня приютит сегодня! Там хоть холодильник полный!
Дверь хлопнула громко оставив после себя гулкое эхо…
И снова наступила тишина…
Только гудение холодильника да белое пятно медленно расползающееся по полу между ламелей…
Ганна закрыла глаза… Потом открыла их снова…
На столешнице рядом с коробкой пиццы лежал его телефон…
Забыл уходя спешно…
Она взяла его машинально; экран ожил от прикосновения пальца показывая уведомление мессенджера: красная единичка напротив имени отправителя «Маргарита».
Сообщение было коротким: три слова всего —
«Жду как прошло»
Ганна положила телефон обратно на стол медленно словно он жёг ладонь…
Взгляд скользнул по идеальной кухне вокруг неё: стерильной до холода новизны ремонта…
Белое пятно густело на полу превращаясь почти в резиновую массу…
Она подошла ближе взяла валик опустив его прямо внутрь лужи краски
Затем провела размашистую линию от края лужи до порога
Белая дорожка
Путь наружу
Или путь никуда
Валик шлёпнулся обратно оставляя брызги
Ганна вышла из кухни следуя за собой цепочкой белых следов
В темноте гостиной царствовала другая тишина
Не напряжённая а осевшая тяжестью прожитых лет
Жужжание холодильника сопровождало её дыхание
След густел превращаясь во что-то постоянное
Мысль о порче пола больше не тревожила её
Пусть будет так
Механически вернувшись на кухню она взяла тряпку но замерла над лужей
Зачем стирать?
Чтобы убрать след ухода?
Или собственную боль наконец прорвавшуюся наружу?..
Тряпка упала обратно бесшумно погрузившись в белизну
Телефон Богдана лежал там же чёрный холодный чуждый ей теперь окончательно
Сообщение горело внутри ярче чем экран устройства
Обойдя его стороной словно минное поле она пошла дальше ищущая действия чтобы удержаться от распада изнутри
Балкон встретил её прохладным воздухом ночного города шумящего равнодушием снизу улиц Киева
Свежая краска пахла резко но чисто как начало чего-то нового
Ладонь легла на гладкие перила ещё липкие местами
Сделано
Сама
Без него
Без одобрения
Без денег
В этом ощущении была горечь победы
И вдруг воспоминание накрыло волной света среди темноты
Не этот новый балкон
А старый деревянный
С облупленной голубоватой краской
Ей шестнадцать
Рядом Ульяна чистит молодую картошку длинной спиралью
И говорит своим низким спокойным голосом:
– Помни Ганночка… Главное не стены… Стены выдержат многое: ремонт ругань музыку громкую … Главное что между ними … Воздух … Его нельзя купить … Только вместе можно им дышать … А если дышать нечем … Самые крепкие стены станут тюрьмой …
Тогда подросток Ганночка лишь кивнула рассеянно …
А сейчас эти слова вернулись так сильно что перехватило дыхание …
Дышать нечем …
Она действительно задыхалась все эти годы …
Ульяна завещала ей эту просторную квартиру когда родители уже переехали прочь …
Родня ворчала мол несправедливо одной всё досталось …
Но Ульяна знала кому доверяет …
Перед смертью сказала ей чётко держась за руки —
«Ты честная девочка моя … Здесь мой воздух … Береги ключи … От квартиры … И от себя … Не отдавай никому»
Ключи …
Автоматически рука потянулась проверить связку …
Ключ от квартиры …
От почтового ящика …
От антресоли …
Антресоль!
Мысль вспыхнула внезапно …
Наверху среди пыли покоялись вещи Ульяны …
Стремянка нашлась быстро несмотря на боль после дня работы …
Фонарик осветил старые коробки подушки чемоданы ковёр свернутый рулоном …
И одну аккуратную коробочку перевязанную бечёвкой …
На боку надпись неровным почерком —
«Письма открытки»
Сердце екнуло …
Осторожно сняв коробку вниз устроившись под торшером (тем самым «безвкусным»), Ганна развязала узел сухой бечёвки …
Под крышкой аккуратно перевязанные ленточками стопки открыток писем конвертов …
А ниже одна тонкая пачка писем без марок личных самых сокровенных …
Первый конверт адресован «Ульяне» незнакомым мужским почерком …
Но это было слишком личное чтобы читать сейчас …
В самом низу один лист бумаги сложенный четырежды пожелтевший временем хрустящий сухими сгибами …
Начало обычное про здоровье погоду потом строки становились нервными рваными буквы плясали будто дрожали руки автора —
«Сегодня проходила мимо нашего сада … Теперь там детская площадка представляешь?… Деревья те же а всё другое … И я подумала о нас … О том как странно лечит время … Оно ничего не лечит вовсе … Просто накладывает слои новой жизни поверх боли … И кажется будто затянулось … Но стоит копнуть чуть-чуть … Владимир я узнала … Неважно как … Узнала что ты жив … Что у тебя семья дети работа жизнь устроена вся до мелочей … Мне сказали “оставь Аннушка зачем бередить” … И я оставила … Не потому что простила а потому что поняла одно важное … Ты предал тогда не меня а себя прежнего того парня фронтового кто писал мне письма такие светлые такие простые такие настоящие … Ты выбрал удобную правду где я эпизод случайность ошибка юности а наша любовь осталась там навсегда настоящей чистой неприкосновенной … И я больше никому её не отдам даже тебе … Потому это письмо останется здесь со мной моей болью моей правдой.»