Он предупредил, что уедет всего на короткое время, и попросил не поднимать его с постели слишком рано. Но утром Марина всё равно открыла глаза раньше звонка, как делала это уже много лет подряд, и прежде всего прислушалась к квартире. За стеной не доносилось ни звука. Тишина была не сонная, а какая-то слишком аккуратная, настороженная.
На кухне рассвет только начинал сереть в окне. Чайник стоял на плите, скатерть с бледными следами от чашек некрасиво загнулась у края стола, хлебница осталась приоткрытой. Марина машинально поправила крышку двумя пальцами, будто этот пустяк мог удержать день от перекоса. У неё так бывало всегда: если хлебница закрыта, кружки повернуты ручками в одну сторону, а полотенце висит ровной складкой, а не сбитым комком, значит, в доме ещё можно сохранить порядок.
Дмитрий появился через несколько минут. Не зевал, не тёр глаза — уже полностью собранный. На нём была тёмная худи, старые джинсы, возле двери ждал рюкзак. Волосы после душа оставались влажными, у виска блеснула капля. Он взял чашку, налил себе чаю и сел не напротив неё, как прежде, а сбоку, ближе к окну.
— На сколько? — спросила Марина, разрезая батон.
— Дня на два.
— А куда конкретно?
Он лишь дёрнул плечом.
— Там видно будет.
Нож в её руке на мгновение замер. Один ломтик вышел тоньше всех остальных, почти просвечивал. Когда-то так резала хлеб её бабушка — в те времена, о которых в семье предпочитали вспоминать без подробностей. В детстве Марина думала, что такие тонкие куски говорят о бережливости. Позже поняла: это не бережливость, а тревога. Тихая, кухонная, спрятанная внутри, которую не несут наружу.
— Деньги у тебя есть?
— Есть.
— Телефон зарядил?
— Мам.
Он сказал это без раздражённого крика, но в коротком слове уже слышалась усталость. Не утренняя, не сегодняшняя — старая, накопленная.
Марина придвинула к нему тарелку с сыром и притворилась, что ничего не заметила. За последние годы она вообще научилась переводить почти всё в бытовые мелочи, будто через них можно было не подпускать к себе то, что становилось слишком близким. Вместо «почему ты со мной не разговариваешь?» — «суп будешь?». Вместо «почему ты отдаляешься?» — «возьми шапку, к вечеру похолодает». И иногда это даже срабатывало. Человек брал шапку, ел суп, возвращался к ужину. Только по сути ничего от этого не менялось.
За окном дворник волочил по мокрому асфальту метлу. Звук выходил вязкий, неприятный. Марина с детства не любила такие ранние утренние шумы: день ещё толком не начался, а уже словно был чем-то недоволен. Дмитрий смотрел не на неё, а в окно. На щеке у него темнел след от подушки, и из-за этой полоски он вдруг казался не взрослым мужчиной, а тем мальчиком, который когда-то терпеть не мог вставать в школу и долго сидел на краю кровати, свесив ноги, будто сначала должен был уговорить себя прожить именно этот день.
— У Татьяны Михайловны на площадке опять лампочка мигает, — сказала Марина.
— Угу.
— Скажи ей вечером, что я сама уже туда не полезу.
— Если буду.
Она подняла на него глаза.
— Что значит — если?
Дмитрий сделал глоток, тут же поморщился — чай оказался слишком горячим, — и поставил кружку на стол чуть резче, чем требовалось.
— Если поздно вернусь.
Произнесено это было совершенно спокойно. Но у Марины под ключицей болезненно потянуло, как перед дождём тянет старый шрам на руке. Тот самый, двухсантиметровый, оставшийся с тех времён, когда Дмитрий был маленьким, а она в спешке сорвала крышку с консервной банки. Шрам давно стал белым, почти незаметным. Память — нет.
— Понятно, — сказала она.
И не задала главного вопроса.
Почему промолчала? Потому что ответ уже стоял рядом с ним на кухне, просто не был произнесён вслух. Он был в плотно собранном рюкзаке. В необычно ровно заправленной постели. В том, что зарядное устройство от телефона не лежало, как обычно, на подоконнике. В пустом стакане для зубной щётки, который она ещё в ванной заметила краем глаза, но тогда только нахмурилась и пошла ставить чайник.
Он доел молча. Затем поднялся, забросил рюкзак на плечо и уже в коридоре наклонился за кроссовками.
— Я поехал.
— Позвони, когда доберёшься.
— Угу.
Марина шагнула ближе — так, как подходила всякий раз, когда он уходил из дома. Поправить воротник, смахнуть невидимую пылинку, сунуть в ладонь яблоко или пачку салфеток. Но на этот раз остановилась. Дмитрий уже выпрямился. Он стоял не просто в прихожей, а будто на границе какой-то своей жизни, куда её рука больше не имела права тянуться.
— Поешь там нормально, — сказала она вместо всего остального.
Дмитрий коротко кивнул, открыл дверь и вышел.
Замок щёлкнул негромко.
Слишком негромко.
Ещё несколько минут Марина двигалась по кухне так, словно утро ничем не отличалось от других. Убрала нож. Поставила чашки в раковину. Провела ладонью по скатерти, будто собирала несуществующие крошки. Потом зачем-то протёрла плиту, хотя та и без того была чистой. Так случалось после тяжёлых разговоров, даже если разговора, по сути, не произошло: руки сами ищут себе дело, пока голова притворяется, что всё в порядке.
Но в порядке не было.
В его комнату она вошла только через час. До этого успела вынести мусор, вернуться, перекинуться на лестнице парой слов с Татьяной Михайловной о коммунальных платежах и даже переложить бельё из стиральной машины в таз. Всё это время внутри сидело одно и то же густое чувство — как привкус остывшего чая. Марина всегда не любила этот запах: чай уже потерял тепло, а нужный разговор так и не случился. Разумеется, сама она никогда бы не сформулировала это так. Но именно это ощущение висело в воздухе.
Комната встретила её не беспорядком. Пустотой.
От приоткрытой форточки слегка шевелилась штора. На подоконнике осталась только старая зажигалка без газа, непонятно зачем пролежавшая там несколько лет, да пыльный комок в углу. На стене выделялся светлый прямоугольник — место, где раньше висел плакат. Полка над письменным столом оказалась голой, будто её только вчера прибили и ещё не успели заполнить. Из шкафа пропала тёплая куртка, та самая, которую Дмитрий брал только в дальнюю дорогу. Не было папки с документами. Не было и коробки с мелочами, где хранились старые билеты, школьный значок, какие-то письма, наушники, запасные ключи и чеки, которые она однажды едва не выбросила.