— Мы уедем, Лада, — сказал я, крепко обнимая её, пытаясь передать ей всю свою любовь и поддержку. — Прямо сейчас. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда, подальше от этой тьмы, которая окутала наш дом.
Мы собрали самое необходимое, бросив в сумки лишь то, что могли унести. Никанор спал в своей колыбели, не подозревая о драме, разворачивающейся вокруг него, о том, как его родители бегут от зла.
Когда мы спускались по лестнице, Дарина стояла внизу, скрестив руки на груди, словно страж ада. Её лицо было непроницаемым, глаза горели холодным огнём.
— Куда это вы собрались? — её голос был холоден, как сталь, пронзающая насквозь.
— Мы уезжаем, мама, — ответил я, стараясь сохранить спокойствие, хотя внутри меня бушевала буря. — И ты остаёшься здесь. Навсегда. В этом доме, который ты превратила в тюрьму.
Её глаза вспыхнули яростью, она попыталась преградить нам путь, но я мягко, но решительно отстранил её. Мы вышли из дома, оставив её одну в пустом, холодном пространстве, которое она сама создала, в окружении её собственных демонов.
Долгий путь к забвению
Мы уехали в небольшой городок на берегу моря, подальше от суеты и воспоминаний, подальше от теней прошлого. Я снял небольшой домик, где мы могли начать всё сначала, построить новый мир, свободный от страха и боли.
Лада постепенно приходила в себя. Солнце, морской воздух, моя любовь и забота, а главное — отсутствие Дарины, постепенно исцеляли её израненную душу. Никанор рос крепким и здоровым мальчиком, его смех наполнял наш дом радостью, словно солнечный свет, прогоняющий тьму.
Но шрамы остались. Лада стала замкнутой, осторожной. Она боялась каждого шороха, каждого незнакомого звонка. Ей снились кошмары, в которых Дарина преследовала её, угрожала, отнимала ребёнка. Я пытался помочь ей, водил к психологу, но глубокая травма не отпускала её. Её глаза часто блуждали, словно она искала что-то или кого-то, кого уже не было рядом, кого она потеряла навсегда.
Она стала избегать больших компаний, предпочитая уединение, словно раненое животное, зализывающее свои раны. Даже мой нежный взгляд иногда вызывал у неё тревогу, словно она ждала подвоха, нового удара, новой боли.
Я же, в свою очередь, был раздираем чувством вины. Я не мог простить себе своей слепоты, своего бездействия. Я предал Ладу, позволив своей матери издеваться над ней. Я потерял доверие к самому себе, к своим суждениям. Моя карьера пошла под откос.
Я не мог сосредоточиться на работе, постоянно отвлекался, совершал ошибки. В конце концов, я потерял работу. Мои дни превратились в череду бесцельных блужданий по дому, попыток найти хоть какое-то утешение в алкоголе, который лишь усугублял мою тоску, превращая её в бездонную пропасть. Я чувствовал себя опустошенным, сломленным, недостойным ни Лады, ни Никанора, недостойным даже дышать.
Мы жили на сбережения, которые таяли с каждым днём, как снег под весенним солнцем. Нам приходилось экономить на всём, отказывая себе в самом необходимом.
Лада, видя моё отчаяние, пыталась поддержать меня, но её собственные силы были на исходе. Наша любовь, которая когда-то казалась нерушимой, теперь была хрупкой, как тонкий лёд, готовый треснуть от любого неосторожного движения, от любого резкого слова. Мы стали отдаляться друг от друга, каждый погруженный в свою боль, в свои невысказанные обиды и страхи. Ночи были наполнены молчанием, а дни — призраками прошлого, которые не давали нам покоя.
Однажды, когда Никанору исполнилось три года, Лада исчезла. Она оставила записку: «Прости, Женя. Я больше не могу. Я слишком слаба, чтобы бороться.
Я ухожу, чтобы не тянуть вас на дно. Никанор заслуживает лучшей жизни». Моё сердце разорвалось на части. Я искал её повсюду, но она словно растворилась в воздухе, исчезла без следа. Полиция разводила руками, не в силах помочь. Она не оставила следов, словно её никогда и не было. Я метался по городу, показывая её фотографию прохожим, но никто ничего не видел, никто ничего не знал. Каждый день без неё был пыткой, каждая ночь — агонией, наполненной отчаянием и безысходностью.