А на следующий день Тамара Ивановна, тяжело дыша, вскарабкалась на стремянку, чтобы снять тяжёлые гардины.
Она постирала их, а затем гладила, пока они были ещё влажными — так, чтобы не осталось ни одной складочки.
Вечером Ольга заглянула на кухню и заметила: — О, теперь здесь намного свежее.
— Молодец, мам.
И всё. «Молодец, мам».
Как собаке: «Хорошо!» — и та принесла тапки.
Всю ночь Тамара Ивановна провела, глядя в потолок.
Не пролив ни слезинки.
Похоже, что слёзы иссякли.
Они будто высохли глубоко внутри, превратившись в горькую соль.
А утром, когда за окном стало светлее, пустота вдруг обрела смысл.
Она стала чётким, холодным и простым решением, словно морозный воздух.
Хватит.
На следующий день Ольга проснулась не от аромата кофе, а от резкого запаха гари.
Она вскочила с кровати — сердце забилось в пятках.
В их квартире обычно витал запах маминых блинов или свежемолотого кофе.
Но сейчас — словно загорелась проводка.
Она, босиком, выбежала на кухню, а там…
За чистым столом, без крошек и посуды, сидела её мама.
В красивом велюровом халате — том самом, который она «на особый случай берегла».
С аккуратно уложенной причёской, словно собиралась в театр.
Медленно и с достоинством она пила чай из любимой чашки с васильками.
А на плите — ничего.
Ни каши, ни омлета.
Только из тостера торчали два обгоревших куска хлеба.
Вот откуда шел запах гари.
— Мам?
Что случилось? — выдохнула Ольга.
Тамара Ивановна медленно подняла глаза от книги.