Не альбом, не несколько рамок на полке. Целая стена — от края до края, метра три в длину, почти два в высоту. Фотографии в рамках, под стеклом, на магнитах, на кнопках. Как будто кто-то хотел удержать время силой, прибив его гвоздями.
Я встал и подошёл ближе.
Свадьба. Молодой мужчина в костюме, улыбается широко — так улыбаются, когда ещё верят в «навсегда». Рядом женщина в белом — Валентина. Её лицо было моложе, глаза — шире.
Роддом. Она держит свёрток, улыбается устало.
Семейное фото на даче. Много людей, кто-то с шашлыками, кто-то с лопатой. Валентина стоит чуть позади, наполовину закрытая чьим-то плечом.
Я стал считать. Не знаю зачем — может, чтобы отвлечься от странного чувства.
Сорок семь фотографий.
На трёх из них — она.
Три из сорока семи.
На остальных — муж, дети, внуки, зять, какие-то праздники, рыбалки, выпускные, море, поездки. Везде кто-то есть. Кроме неё.
Она будто исчезала, как только становилась взрослее. Чем старше — тем меньше места.
Я смотрел и чувствовал, как внутри поднимается тревога — не о ней даже, а о том, что я уже видел такое раньше. Только не на стене, а в своей прошлой жизни.
Я вспомнил свою бывшую, Наташу. Как она всегда говорила: «Мне не надо, главное — чтобы вам было хорошо». И как это «вам» со временем стало её оправданием, а потом и оружием: «Я всю жизнь для вас, а вы…»
Я вспомнил, как на семейных фотографиях Наташа тоже часто была «за кадром». «Я страшная сегодня», «Я не в форме», «Я лучше вас сниму». А потом, когда я однажды настоял, она встала рядом, натянула улыбку — и на снимке у неё были пустые глаза.
И тогда я впервые подумал: человек, который не считает себя важным, неизбежно превращается в того, кого перестают замечать. А если его долго не замечать, он либо исчезает, либо становится тяжёлым, как камень, который держишь в кармане.
Валентина вернулась с подносом.
— Вот чай. И пирог. Ещё тёплый. — Она поставила чашки, улыбнулась. — Ты же любишь?
Я кивнул, но у меня не было аппетита. Я смотрел на её руки: аккуратные, с тонкими венами. Руки человека, который всю жизнь что-то держал, что-то мыл, что-то гладил.
Мы сели за стол. Она рассказывала, как у внука в школе спектакль, как собака «психолог», потому что понимает настроение. Я отвечал, улыбался, но голова всё время возвращалась к стене.
Через двадцать минут я не выдержал:
— Валентина… можно вопрос?
— Конечно, — она подняла глаза, спокойно. — Ты какой-то напряжённый.
— Почему на фотографиях тебя почти нет?
Она моргнула, как будто я спросил про курс валют.
— На каких фотографиях?
— На стене. Там… их много. А ты только на трёх.
Она повернула голову, посмотрела на стену. И засмеялась — не обидно, не нервно, а искренне, будто я заметил что-то забавное.
— Господи, Владимир… Да разве это важно?
— Для меня — да, — сказал я честнее, чем хотел.
Она пожала плечами.
— А зачем мне там быть? Это же семья. Муж, дети, внуки. Главное — они.
— А ты? — спросил я