Она снова пожала плечами, будто это очевидно.
— А я… я просто мама. Бабушка. Я всё время снимала. Мне нравилось, когда они смеются. Зачем мне фотографироваться?
Я молчал, и это молчание было тяжёлым. Она почувствовала и добавила мягче:
— Ты думаешь, меня обижали? Нет. Никто не запрещал мне вставать в кадр. Просто… — она задумалась, подбирая слова. — Просто я как-то не считала нужным.
И вот тут меня будто кольнуло.
Не считала нужным.
А если она не считала нужным себя — то кто будет считать?
Я допил чай, но вкус пирога стал каким-то бумажным. Валентина говорила дальше, а я слушал уже не её, а свои мысли.
Если сейчас я останусь, я стану для неё ещё одним человеком «на стене», вокруг которого она будет строить жизнь, не включая себя. Она снова будет за кадром — только уже в нашей истории. Я буду получать заботу, пироги, тишину, мудрые разговоры. И однажды пойму, что рядом со мной человек, который не умеет быть счастливым с собой — только через других.
А потом случится то, что случилось у меня с Наташей: накопленная пустота однажды выльется в горечь. Или в болезнь. Или в тихий уход из жизни, когда никто не заметит, что человек исчез.
После ужина Валентина принесла блюдца, стала убирать со стола. Я видел, как она двигается — привычно, уверенно. Как будто всё её существование было в том, чтобы «накрыть» и «убрать».
— Можно я помогу? — спросил я.
— Да что ты, — она махнула рукой. — Сиди. Я быстро. Муж всегда говорил: «Женщина на кухне — хозяйка». — Она улыбнулась, будто это комплимент.
Это «муж всегда говорил» прозвучало так легко, будто он всё ещё где-то рядом, на табуретке, комментирует жизнь.
Я встал, подошёл к стене ещё раз, будто хотел убедиться, что мне не показалось. Сорок семь фотографий. Три — она. На одной из них она почти спрятана.
— Владимир, — позвала Валентина с кухни. — Ты чего там?
— Смотрю, — ответил я.
— Нравится? — в голосе у неё было ожидание, как у человека, который показывает свой сад.
Я хотел сказать: «Красиво». Хотел сказать: «У вас хорошая семья». Хотел сказать что-то безопасное.
Но вместо этого спросил:
— А ты счастлива была?