— Ты три дня готовила? Ну и что, я ведь потом три дня ел — значит, не зря старалась, — произнёс он спокойно, почти с оттенком добродушия, лениво помешивая ложкой в тарелке.
Марьяна стояла у плиты, сжимая крышку кастрюли так крепко, что пальцы побелели от напряжения.
— Не зря? — переспросила она едва слышно. Голос дрогнул и сорвался, как старая резинка на белье. — То есть ты думаешь, я вкладывала силы три дня ради этой твоей реплики?
Он фыркнул без особого интереса. Из телевизора доносились крики о распродажах, а на подоконнике медленно остывал борщ. Аромат уже не напоминал уют — он стал вялым и чуть прокисшим. Как воздух между ними.
— Марьяна, ну ты опять за своё… — Мирослав устало откинулся назад на стуле. — Я же просто пошутил. Зачем сразу так реагировать?
— Пошутил… — Она сделала глубокий вдох, но воздух был обжигающе тёплым от плиты. — Ты никогда не замечал? Все твои «шутки» почему-то всегда только меня задевают.
— Боже… Снова сцена из дурдома начинается, — пробормотал он. — Суп уже остыл, тебе не кажется?
Она промолчала. Лишь сняла фартук и аккуратно его сложила. Руки дрожали, но каждое движение было выверенным и неторопливым — будто выполняла чёткую инструкцию.
За окном было раннее утро: серое небо отражалось в мокром асфальте; день казался таким коротким, что больше напоминал вечернюю мглу. В углу гудела стиральная машина — ровно и монотонно, как шум в голове.
С этого всё и прорвалось наружу.
Не началось заново — а именно прорвалось сквозь годы накопленного: его бесконечные «ну я же мужчина», его «не заводись», его «тебе ведь нравится готовить», даже когда у неё ломило спину и руки сводило после смены в аптеке.