— В каком смысле — ничего?
— В самом прямом. Я ведь уже отработала на три дня вперёд, помнишь?
Он поднял взгляд. Насупленно, с недоумением. А она вдруг улыбнулась — по-настоящему, но как будто сквозь тяжесть внутри, словно грудь сдавило камнем.
Всё изменилось без шума.
Утром — она сварила овсянку только себе.
Днём — протёрла пыль с его кружки с надписью «Найкращий чоловік», поставила обратно, но вверх дном.
Вечером — выключила телевизор прямо посреди футбольного матча.
— Ты что делаешь?
— Ничего. Просто хочется тишины.
Он вспылил, но без особого напора. То ли не воспринял всерьёз, то ли не решился поверить.
А она тем временем поставила чайник и впервые не спросила: «Хочешь чаю?»
Из приоткрытого окна тянуло сыростью. На подоконнике остывал стакан. Она сидела и прислушивалась к звукам: каплям из крана, поскрипыванию двери, шумному дыханию Мирослава за стеной — раздражённому и тяжёлому.
Поздно вечером он всё же подошёл.
— Марьяна, ты что, обиделась из-за еды?
— Нет, Мирослав, — ответила с улыбкой. — Из-за того, что давно не чувствовала тепла.
Он усмехнулся скептически и отвернулся.
Но почему-то телевизор больше не включил.
Ходил по квартире из одной комнаты в другую, будто пытался найти место, где ещё остался смысл.
Ночью ей приснился дом. Тот самый — где они жили в молодости: газовая плита на кухне, он приносит яблоки в сетке и говорит: «Ты для меня самое главное».
Только теперь во сне он молчал. И яблок не было вовсе.
Проснулась она около половины четвёртого от звона ложки о кастрюлю — он стоял у раковины и ел холодный борщ прямо из неё.