— Три дня ел, — зевнув, проговорила она с лёгкой усмешкой. — Обещание сдержал.
Он вздрогнул, но ничего не ответил.
А затем, не поднимая взгляда, тихо произнёс:
— Ты стала другой.
— Может быть, я просто вспомнила, кем была раньше.
Утро выдалось особенно хмурым. Половицы поскрипывали под ногами, из-за стены доносился глухой шум соседей, а на линолеуме темнели влажные следы. Она собрала сумку: аптечный халат и тетрадь с рецептами легли внутрь привычным порядком.
Перед выходом щёлкнула выключателем на кухне.
На мгновение замерла у двери.
Он сидел за столом и рассеянно водил вилкой по пустой тарелке.
— Марьяна… я тут подумал… может, вечером шашлык сделаем? Ну… в духовке. Вместе?
Она обернулась через плечо:
— Уже поздно, Мирослав.
— Поздно? Почему?
— Потому что три дня я готовила, три года молчала и тридцать лет ждала. А ты думаешь — скажешь «Окупился», и я всё забуду?
Его лицо побледнело. Он попытался натянуть улыбку, но даже губы не подчинились ему.
Она вышла за дверь. В подъезде стоял запах сырости и металла. Снаружи лил дождь — липкий декабрьский ливень. Марьяна остановилась на ступеньках и смотрела вниз: на мокрый асфальт, на короткий зимний день и клубы пара изо рта.
Внутри было пусто — ни гнева, ни боли. Лишь тишина.
Новая тишина — странная и непривычная. Как пауза перед началом мелодии.
Она уже собиралась спуститься дальше, но замерла на втором пролёте: в кармане завибрировал телефон. Пришло сообщение от неизвестного отправителя — Марьяна застыла в нерешительности.
Ведь она никому ничего не писала…