То, что она считала своей жизнью последние одиннадцать лет, оказалось всего лишь декорацией.
Она ступила вперёд. Под ногой жалобно скрипнула половица.
Разговор в спальне оборвался.
— Кто там? — спросил Богдан. Его интонация мгновенно изменилась — в ней прозвучали настороженность и раздражение.
Оксана распахнула дверь.
Они были в их общей постели. Богдан — сверху, простыня съехала к бёдрам. Рядом — молодая женщина лет двадцати семи, возможно, чуть старше. Светлые волосы растрепались, губы густо накрашены, глаза расширены от внезапного появления хозяйки. На тонкой шее поблёскивала изящная цепочка с крошечным сердцем. Почему-то именно эта деталь врезалась Оксане в память.
Несколько мгновений все трое молчали.
Потом девушка пискнула и поспешно подтянула простыню к подбородку. Богдан приподнялся, стараясь одновременно прикрыться и сохранить видимость достоинства.
— Оксана… — начал он.
— Не нужно, — спокойно остановила она. Голос звучал на удивление ровно. — Не объясняйся сейчас. Я и так всё понимаю.
Она развернулась и вышла на кухню. На столе стояла откупоренная бутылка красного вина и два бокала. На одном — отчётливый след помады. Рядом лежала тарелка с недоеденным виноградом и сыром. Оксана взяла бутылку, прочла этикетку — то самое вино, которое они приобрели в прошлом году в Николаеве и решили «сберечь для особого случая». Особый случай так и не представился. До сегодняшнего вечера.
С бутылкой в руке она вернулась в спальню.
Богдан уже натянул боксеры и стоял посреди комнаты, пытаясь выглядеть одновременно виноватым и уверенным.
— Оксана, выслушай…
— Я выслушаю, — ответила она. — Но прежде ты послушаешь меня.
Она поставила бутылку на комод.
— Я приехала сюда навести порядок. Потому что мне стало тоскливо одной в квартире. Потому что хотела порадовать тебя. Чтобы ты вернулся — а здесь чисто, пахнет лимонным средством и свежестью. Нелепо, правда?
Девушка на кровати сидела, опустив глаза. Плечи её подрагивали — то ли от холода, то ли от стыда.
— И ещё, — продолжила Оксана. — Я не собираюсь закатывать сцен. Не буду рвать твои рубашки и кричать, что ты негодяй. Хотя ты, безусловно, негодяй. Но теперь это уже не имеет значения.
Богдан приоткрыл рот, однако она остановила его поднятой ладонью.
— Ответь лишь на один вопрос. Честно. Хотя бы раз в жизни. Как давно это продолжается?
Он отвёл глаза в сторону.
— Полгода…
Оксана кивнула так, будто услышала именно то, к чему была готова.
— А дачу ты показывал ей ещё в феврале, когда мы якобы «оба были на работе», верно?
Он промолчал.
— Понятно, — тихо сказала она. — Этого достаточно.
Девушка наконец заговорила, едва слышно:
— Я… я сейчас уйду. Пожалуйста, не думайте, что я…
— Не стоит, — перебила Оксана. — Мне не важно, что ты думаешь или чувствуешь. Это уже не моя история.
— Ключи от машины на кухне, — произнёс Богдан. — Возьми их.
— Не нужно. Я приехала электричкой. И обратно поеду так же.
Она прошла мимо него к двери. На пороге остановилась, бросила на него короткий взгляд, полный презрения, и вышла.
На улице стемнело, воздух стал прохладным. Звёзды сияли особенно ярко, словно кто-то нарочно усилил их свет. Оксана шла по тропинке к остановке, сумка болезненно ударялась о бедро, но она не замедляла шаг.
На платформе она опустилась на скамью и впервые за весь вечер позволила себе расплакаться. Беззвучно, без надрыва — просто тихо, ровно, словно выпускала воздух из слишком туго надутого шара. Слёзы стекали по щекам, падали на куртку и впитывались в ткань.
Электричка подошла через двадцать три минуты.
Вагон оказался почти пустым. Оксана устроилась у окна, поставила сумку рядом и достала телефон. Открыла переписку с Богданом. Последнее сообщение — вчерашнее: «Спокойной ночи, моя хорошая ❤️». Она несколько секунд смотрела на сердечко, затем выделила весь диалог и нажала «Удалить».
После этого открыла галерею.
Там было много фотографий: они вдвоём на море, они