— Сейчас покажу.
Она поднялась и направилась в спальню. Я осталась на месте, глядя на чашку с чаем. Тонкая струйка пара поднималась вверх, растворяясь в воздухе. Часы на стене отмеряли время своим привычным тиканьем. Всё вокруг казалось знакомым — и одновременно совершенно другим.
***
Ирина вернулась, держа в руках деревянную шкатулку.
Я узнала её сразу. Старая, покрытая лаком, с потёртыми краями — я видела её однажды, когда отмечали двадцатилетие их брака с покойным мужем Ирины. В ней хранились семейные реликвии: бабушкины украшения, мамины серьги и кольцо, которое по традиции передавалось невестке.
Зачем она принесла её сейчас?
— Это тебе, — сказала Ирина и поставила шкатулку передо мной на стол.
Я растерялась.
— Мне? Но ведь я уже не…
— Не перебивай меня.
Она устроилась напротив. Её сухие морщинистые руки легли на крышку шкатулки.
— Я целый год думала, как поступить. Позвонить — язык не поворачивался. Но больше молчать не могу.
Она приоткрыла крышку.
Внутри лежали украшения. Я помнила их по той самой годовщине: серьги с мелкими камнями, цепочка с кулоном и кольцо — тонкое золотое с небесно-голубым камешком посередине.
— Вот это — бабушкины серьги, — Ирина указала пальцем. — Это кольцо было у моей матери. А это — моё свадебное кольцо. По нашей традиции всё это переходит к жене сына.
— Но я ведь уже не жена…
— Для меня ты остаёшься ею.
Голос Ирины стал твёрдым и уверенным. Она смотрела мне прямо в глаза без колебаний.
— Ты была моей невесткой десять лет. И останешься ей до тех пор, пока я жива. А та… та для меня никто.
Я молчала, слова застряли где-то внутри горла.
— Светлана, я молчала весь этот год не потому что была на его стороне. Просто мать не вмешивается: сын взрослый человек — сам решает свою судьбу и свои ошибки делает сам. Но эти украшения — мой выбор. И я выбираю тебя.
Она придвинула шкатулку ближе ко мне через столешницу.
— Ты стала для меня дочерью за эти годы. А она мне никто и звать никак. Сын поступил глупо — я ему это прямо сказала в лицо. Но ты была частью нашей семьи и остаёшься ею для меня до сих пор.
Комок подступил к горлу; я смотрела на шкатулку перед собой и не могла поверить своим ушам.
— Ирина… Я правда не могу это принять… Это же ваше… семейное… Оно должно остаться…
— В семье оно и останется, — перебила она спокойно.— А ты для меня семья, Светлана. Не она… Не эта пустоголовая девица, которая вскружила голову моему дурачку-сыну…
На мгновение она замолчала, а затем тихо добавила:
— Я просто хочу быть уверенной: всё это будет у тебя… а не у неё… Не окажется потом в ломбарде после развода… Хочу знать точно: оно будет у тебя…
— После развода?
Я услышала дрожь в собственном голосе прежде чем успела её скрыть.
— Светлана… Я мать… Я вижу всё сама… У него даже лицо было живее тогда, когда вы спорили друг с другом… Сейчас он улыбается ей так натянуто… Это ненадолго продлится… Но тебе уже незачем об этом думать…
Мы обе замолчали после этих слов надолго; каждая погрузилась в свои мысли под равномерное тиканье часов на стене. Чай давно остыл; мы налили себе свежего ещё раз… Потом снова говорили о чём-то мелком и снова надолго умолкали…
За окном быстро темнело; зимой сумерки наступают внезапно: только что было серо – а вот уже ночь опускается за окнами дома…
Я смотрела на шкатулку перед собой – на украшения внутри неё – и на руки Ирины: те самые руки гладили меня по голове столько раз в трудные моменты; те же самые руки протягивали мне пирог через стол; теперь они отдавали мне последнее из своего сердца…
Раньше мне казалось: семья – это муж рядом… печать в паспорте… общая фамилия… Потеряла мужа – значит потеряла всё…
Но вот сейчас я здесь – в доме чужом формально – рядом с женщиной чужой по крови – но впервые за год чувствую себя дома…
Я сунула руку в карман пальто…
И достала обручальное кольцо…
— Ирина… Я ношу его весь этот год при себе… Не надеваю… Просто держу при себе… Не знала куда деть его дальше…