Марина очнулась в полной темноте от сильной дрожи. Это был не обычный озноб, когда можно укрыться потеплее и переждать, — её буквально трясло, словно внутри кто-то зло и настойчиво постукивал по костям мелким молотком. Горло жгло и царапало, голова казалась налитой свинцом, как после ночи без сна, а под закрытыми веками болезненно пульсировало. С трудом приподнявшись на локте, она нащупала телефон и посмотрела на экран: половина шестого утра. За окном ещё лежала густая декабрьская темень. Во дворе редкие машины осторожно ползли по рыхлому снегу, а фонарь напротив мерцал мутно-жёлтым светом, будто и сам еле держался. Марина снова опустила голову на подушку и зажмурилась. Из кухни уже доносился грохот дверец — Алексей поднялся.
Этот день должен был стать большим семейным торжеством: юбилей свекрови, тридцать человек за праздничным столом. Родня собиралась приехать со всех концов города, и последние трое суток их квартира больше походила на кухню недорогого кафе: кастрюли, пакеты, пластиковые контейнеры, списки блюд, бесконечные закупки, выглаженные скатерти, звонки, беготня и суета. Марина почти не спала. Накануне она до поздней ночи возилась с тарталетками с красной рыбой, потому что Татьяна Сергеевна на дух не переносила «покупную ерунду». Видимо, именно тогда организм окончательно сдался.
Она потянулась к стакану с водой, стоявшему на тумбочке, но пальцы так сильно дрожали, что вода плеснула через край и растеклась по одеялу. Марина тихо выругалась, закрыла глаза и попыталась дышать ровнее. Ломило всё тело. Хотелось только одного — лежать, чтобы вокруг было тихо и никто её не трогал. Но дверь спальни внезапно распахнулась — резко, без стука.
— Ты чего разлеглась до сих пор? — голос Алексея прозвучал зло и раздражённо, будто она специально решила испортить ему утро.
Марина медленно повернула голову. Муж стоял в дверном проёме уже одетый: спортивные штаны, старая футболка, помятое недовольное лицо. От него тянуло сигаретным дымом и дешёвым растворимым кофе.
— Алексей… кажется, у меня температура, — сипло сказала она. — Меня всю ночь трясло.
Он даже шага к ней не сделал.
— Ты что, совсем уже? Перед праздником заболеть решила? А готовить кто будет? Поднимайся быстро!
Он резко ударил ногой по ножке кровати. Матрас дёрнулся, и Марина вздрогнула всем телом. Удар пришёлся не по ней, вроде бы ничего страшного, но внутри болезненно сжалось — от унижения, бессилия и какой-то горькой привычности происходящего.
— Мне правда очень плохо…
— Всем плохо, — отрезал Алексей. — У матери юбилей не каждый день. Думаешь, я тут отдыхаю? Я вчера до одиннадцати по магазинам мотался.
Голос его становился всё громче. Марина отлично знала эту интонацию: стоит начать возражать — и скандал разнесётся по всей квартире. А потом ещё Татьяна Сергеевна приедет раньше времени и обязательно добавит своё неизменное: «В наше время женщины и с температурой работали, а не валялись». Поэтому Марина, подавив слабость, медленно села. Перед глазами тут же поплыли тёмные точки.
— Вот и хорошо, — буркнул Алексей, будто выиграл маленькую битву. — Значит, живая. Не умираешь.
Он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Марина ещё несколько секунд сидела неподвижно, затем выдвинула ящик тумбочки и достала градусник. Через несколько минут на шкале высветилось: тридцать девять и один. Она смотрела на цифры почти без эмоций. Даже удивления не было. В последние годы её тело будто существовало на последнем проценте заряда: то давление, то бессонные ночи, то мигрени, то слабость. Но болеть ей не полагалось. В их семье у неё вообще не было права становиться слабой.
С кухни снова донёсся грохот.
— Марина! Где банка с горошком?!
Она зажмурилась. Больше всего хотелось не вставать. Хотелось, чтобы хоть однажды кто-нибудь сказал: «Лежи, я сам справлюсь». Без злости, без демонстративного подвига, без упрёков — просто по-человечески. Но за восемнадцать лет брака такого не случилось ни разу.
Минут через десять Марина всё же вышла на кухню, кутаясь в старый растянутый кардиган. Ноги были будто ватные, а от запаха жареного лука к горлу сразу подступила тошнота. Кухня выглядела так, словно по ней прошёлся ураган: на столе громоздились миски с нарезанными овощами, пакеты из супермаркета, баночки с майонезом, пучки зелени, открытые консервы. На холодильнике висел список блюд, написанный аккуратным почерком Татьяны Сергеевны: «Оливье, Шуба, Мимоза, Холодец, Тарталетки, Утка, Торт забрать в 14:00». Ниже жирно было добавлено: «И НЕ ЗАБУДЬ ПРО ЛИМОН ДЛЯ РЫБЫ» — так, будто без этого лимона весь праздник неминуемо развалится.
Алексей стоял у плиты и с раздражением мешал что-то на сковородке.
— Где горошек? — повторил он, даже не оборачиваясь.
Марина молча открыла нижний шкафчик и достала нужную банку.
— Нельзя нормально ответить? — проворчал он. — Вечно ходишь с таким видом, будто тебя на каторгу отправили.
Она промолчала, поставила банку на стол и ухватилась за край столешницы: пол вдруг качнулся под ногами. В этот момент на кухню вошла Полина — заспанная, в растянутой футболке, с телефоном в руке. Она хотела что-то сказать, но замерла и пристально посмотрела на мать.
— Мам, ты чего такая белая?
— Всё нормально, — по привычке ответила Марина.
Полина подошла ближе и приложила ладонь к её лбу.
— Ты же горишь!
— Ну вот, началось, — раздражённо бросил Алексей. — Не раздувай.
— В смысле не раздувай? У неё температура!
— И что теперь? Гости сами себе еду приготовят?
Он произнёс это совершенно серьёзно — без тени смущения, без попытки пошутить. Полина медленно убрала руку.
— Ты вообще в себе?
На кухне повисла тишина. Алексей резко обернулся.
— Что ты сказала?
— Ничего, — холодно ответила дочь. — Просто спросила.
Марина почувствовала, как внутри поднимается тревога. Только не сейчас. Только бы они не начали с самого утра.
— Полина, не разговаривай так с отцом, — тихо произнесла она.
Дочь усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья.
— А с тобой, значит, так разговаривать можно?
Она вышла из кухни. Алексей зло выдохнул через нос.
— Вот результат твоего воспитания. Совсем страх потеряла.
Марина взяла нож и принялась резать яйца для салата. Пальцы слушались плохо, лезвие пару раз опасно соскользнуло в сторону. За окном постепенно светлело. В доме напротив загорались окна: люди просыпались, включали чайники, собирались на работу, начинали обычное зимнее утро. А Марине вдруг показалось, что ей нечем дышать. Не из-за температуры. Из-за всей этой жизни, в которой она давно стала чем-то вроде удобной функции.
К полудню квартира уже гудела от голосов, запахов еды и бесконечного движения. Марина перемещалась по комнатам как во сне, будто сквозь толщу воды. Температура не снижалась — наоборот, тело становилось всё тяжелее и чужее, лицо пылало так, словно его поднесли к раскалённой печке. Несколько раз она тайком заходила в ванную и ставила градусник: сначала тридцать девять, потом тридцать девять и три. Но праздник уже набирал ход, жил собственной жизнью, и в этой жизни её состояние никого особенно не волновало.
Первой приехала Татьяна Сергеевна. Как всегда, она вошла с выражением лица человека, который явился не в гости, а с проверкой.
— Господи… — протянула свекровь с порога, снимая шубу. — У вас тут жарко, как в парной. И рыбой пахнет на всю квартиру. Окна открыть не судьба?
Она прошла прямо на кухню, почти не поздоровавшись с Мариной, подняла крышку салатницы и недовольно поморщилась.
— Оливье уже заправила? Зачем так рано? Теперь потечёт.
Марина стояла у раковины, опираясь ладонями о столешницу, чтобы не покачнуться.
— Татьяна Сергеевна, я потом ещё…
— И майонеза много, — перебила та. — Алексей с детства не любит, когда жирно.
Словно Марина за восемнадцать лет брака не успела выучить вкусы собственного мужа. Алексей тут же оказался рядом с матерью, заметно оживившись.
— Мам, я ей говорил. Она всё равно по-своему делает.
Татьяна Сергеевна тяжело вздохнула, как человек, которому всю жизнь приходится мириться с чужой безалаберностью.
— Нынешние женщины совсем разленились. Им бы только полежать да пожаловаться. Вот мы раньше… Я после операции на второй день борщ варила.
Марина знала эту историю почти наизусть: как Татьяне Сергеевне удалили аппендицит, а она всё равно «не подвела семью»; как её муж, покойный отец Алексея, никогда не ел полуфабрикаты; как настоящая женщина обязана «держать дом» при любых обстоятельствах. Иногда Марине казалось, что свекровь измеряет человеческую ценность количеством страданий, которые человек смог вынести молча.
К часу дня начали съезжаться родственники. Шум усилился мгновенно: в прихожей кто-то снимал сапоги, кто-то заносил пакеты с фруктами и бутылками, кто-то уже громко смеялся, будто праздник давно начался. Марина механически расставляла тарелки, носила приборы, поправляла салфетки, подносила блюда. Всё перед глазами плыло и двоилось.
— Мариночка, ты чего такая мрачная? — громко спросила двоюродная сестра Алексея, Оксана. — Праздник ведь!
— Немного приболела, — тихо ответила Марина.
Татьяна Сергеевна тут же вмешалась, не дав разговору повиснуть.
— Да обычная простуда. Сейчас молодые из любой температуры трагедию устраивают.
Несколько человек понимающе закивали, и Марина неожиданно ощутила себя не взрослой женщиной, а капризной школьницей, которую прилюдно отчитывают за плохое поведение. Ей хотелось сказать, что ей сорок, что у неё почти сорок градусов, что она уже третьи сутки на ногах, но сил даже на это не было.
Полина весь день держалась мрачной. Она почти не выходила из своей комнаты, а когда всё-таки появилась за столом, сразу уткнулась в телефон и молча села на край стула.
— Телефон убери, — резко сказал Алексей. — Люди за столом сидят.
— Угу, — бросила Полина, не поднимая глаз.
— Что за тон?
— Обычный.
Марина заранее почувствовала, как в воздухе собирается скандал.
— Полин…
— Что «Полин»? — внезапно вспыхнула дочь. — Все сидят и делают вид, будто всё нормально. А маме вообще-то плохо.
За столом стало неловко тихо. Оксана поспешно отпила вина. Кто-то сделал вид, что внимательно рассматривает селёдку под шубой, кто-то потянулся за хлебом. Алексей налился краской.
— Мы дома сами разберёмся, ясно?
— Конечно, — ледяным голосом сказала Полина. — Как всегда.
Она поднялась из-за стола и ушла к себе, громко хлопнув дверью. Татьяна Сергеевна поджала губы.
— Избаловали девчонку. В наше время дети родителей уважали.
— Сейчас просто поколение другое, — осторожно заметил кто-то из гостей.
— Не поколение другое, а воспитания нет, — отрезала свекровь. — Марина слишком мягкая. Женщина должна мужа слушать, тогда и дети на голову не садятся.
Марина сидела молча и чувствовала, как голоса вокруг становятся всё глуше, будто отдаляются. В висках тяжело стучало. Вкус еды она почти не различала. Перед глазами мелькали лица, тарелки, чьи-то руки, бокалы, салфетки. И вдруг среди этого шума ей с болезненной ясностью вспомнился другой праздник — давний, лет пятнадцать назад.
Тогда они с Алексеем только поженились. Марина работала в крупной фирме, старалась, задерживалась, быстро училась, и ей предложили повышение. Настоящее повышение — с хорошей должностью и приличной зарплатой. Руководитель тогда сказал ей: «У тебя отличная голова, не упусти этот шанс». Она помнила, как вышла из кабинета почти счастливая, с дрожью в коленях от предвкушения новой жизни. А через неделю Алексей мрачно спросил: «И кто тогда дома жить будет? Я, между прочим, женился, а не соседа по квартире нашёл».
Тогда ей почему-то показалось, что в его словах есть забота. Даже что-то романтичное: муж хочет семьи, тепла, домашнего уюта, хочет, чтобы жена была рядом. Она отказалась от повышения сама — как ей тогда казалось, по любви, по собственному выбору. А теперь, сидя за праздничным столом с температурой почти сорок, среди смеха, упрёков и чужого равнодушия, Марина впервые за много лет позволила себе додумать то, от чего раньше привычно отворачивалась.