— Я тут совсем один, Люба, — тихо сказал он, медленно размешивая уже холодный кофе. — Днём выручает работа, а по вечерам… по вечерам хоть волком вой.
Люба слушала и ощущала, как под слоем давних обид и усталости пробуждается что-то тёплое и забытое. В его взгляде не было ни жалости, ни привычного отношения к ней как к «бывшей жене» или «удобной матери». Он видел в ней женщину — живую, желанную.
Они начали встречаться. Сперва осторожно, будто школьники, скрывающие свои чувства. Гуляли по аллеям, выбирались в театр, подолгу разговаривали по телефону до самой ночи. С Ярославом всё складывалось легко и спокойно. Он ничего не требовал и не упрекал — просто находился рядом. Починил кран на кухне, встречал её после работы с зонтом в дождь, приносил её обожаемые эклеры.
Люба словно расцвела. В офисе шептались: «Смотри-ка, Люба влюбилась! Глаза сияют, даже причёску сменила».
Детям она пока молчала. Боялась спугнуть хрупкое счастье и почти не сомневалась — понимания не будет.
В середине декабря ей стало нехорошо. По утрам мутило, кружилась голова, накатывала постоянная сонливость.
«Ну вот и всё, — мрачно подумала она. — Климакс. Или, чего доброго, что-то серьёзное, как у жены Ярослава».
Страх сжал грудь. Только жизнь начала налаживаться — и вдруг такой поворот?
Она записалась к врачу. Пожилая гинеколог, изучив анализы и результаты УЗИ, усмехнулась и поправила очки.
— Ну что ж, голубушка, поздравлять вас или сочувствовать — сами решайте.
— Это… опухоль? — похолодела Люба.
— Опухоль, конечно. С ручками и ножками. Беременность у вас, Люба. Восемь недель. Сердцебиение ровное, развитие соответствует сроку.
Из кабинета она вышла будто в тумане. Опустилась на кушетку в коридоре и уставилась на плакат «Счастливое материнство». Беременна. В сорок пять. Невероятно. Почти абсурд.
«Что теперь? Прерывать? Рожать в таком возрасте — безумие. Да и люди засмеют. Бабушка с коляской…»
Вечером она поехала к Ярославу. Он сразу заметил её состояние.
— Люба, что произошло? Тебя кто-то обидел?
Она молча положила перед ним снимок УЗИ.
— Что это? — он надел очки и внимательно всмотрелся в зернистое чёрно-белое изображение.
— Это ребёнок, Ярослав. Наш ребёнок.
Наступила пауза. Люба внутренне сжалась, ожидая услышать то, чего боялась: «Ты сошла с ума? В нашем возрасте? Нужно избавляться».
Ярослав медленно поднял глаза. В них блеснули слёзы.
— Люба… Это правда?
— Да. Я завтра запишусь на… ну, ты понимаешь. Врачи предупреждают о рисках, да и вообще…
Он вдруг опустился перед ней на колени и взял её руки в свои большие тёплые ладони.
— Нет. Никаких «запишусь». Люба, я всю жизнь мечтал о ребёнке. Это чудо, понимаешь? Наш шанс начать всё заново. Прошу тебя, не лишай его жизни. Пожалуйста.
Люба расплакалась. И впервые за долгие годы это были слёзы облегчения.
Самым трудным оставалось сказать детям. Она тянула до последнего, пока округлившийся живот уже нельзя было скрыть под свободной одеждой. В феврале она пригласила Екатерину и Артёма на семейный ужин.
Они приехали без особого энтузиазма. Екатерина — вся в работе, телефон не умолкал ни на минуту. Артём — угрюмый, в наушниках.
— Мам, давай покороче, — бросила дочь с порога. — У меня завтра важная сделка, нужно готовиться. Что за срочность? Наследство делить собралась? — усмехнулась она, но взгляд оставался холодным.
Люба накрыла стол: пироги, салаты — всё, что они так любили в детстве. Но дети почти не притронулись к еде.
— У меня для вас новость, — начала она, нервно перебирая край скатерти. — Я выхожу замуж.
Екатерина поперхнулась чаем. Артём снял наушники.
— За кого? За того мужчину, которого видела Зоряна? — спросил он.
— Его зовут Ярослав. Мы знакомы ещё со студенческих лет. Он хороший человек.
— Ну что ж, счастья вам, — фыркнула Екатерина. — Может, перестанешь жаловаться на одиночество. Только смотри, в квартиру его не прописывай, мало ли что.
— Он переезжает ко мне. И… это ещё не всё.
Люба поднялась и положила ладони на заметно округлившийся живот. Скрывать больше не имело смысла.
— Я жду ребёнка.
В комнате воцарилась тяжёлая тишина. Даже гул холодильника казался слишком громким.
— Ты издеваешься? — голос Екатерины дрогнул. — Мам, сейчас не первое апреля.
— Я серьёзно. Уже четвёртый месяц.
И тут всё сорвалось.
Екатерина вскочила так резко, что опрокинула стул. Лицо её покрылось красными пятнами.
— Ты… ты вообще в своём уме?! В сорок пять лет рожать?! Мам, ты себя в зеркало видела? Ты же бабка!