— Не повышай на меня голос, — произнесла она негромко. — Мы же ждем Павленко и Гончар к десяти. Утка уже в маринаде. Ты сам обещал, что этот Новый год проведем по-человечески.
— Какие еще к черту Павленко? — Сергей рванулся в коридор, с грохотом распахнул дверцу шкафа-купе. — Отменяй всё. Я не могу веселиться, пока мама в таком состоянии.
Оксанка вышла за ним следом. Он торопливо стягивал домашние штаны, путаясь в них, подпрыгивая на одной ноге и пытаясь натянуть джинсы. Смотрелось это нелепо и жалко, но смешно не было.
— Ты уезжаешь? — спросила она хрипло. В горле стоял жесткий комок.
— Да. Мне нужно быть рядом с ней.
— А как же я?
Он остановился на полуслове, застегивая ремень. Взглянул на нее так, будто перед ним была просто вещь в прихожей — безликая и ненужная.
— А ты что? Ты крепкая баба, справишься как-нибудь. Телевизор включишь, салатов нарезала на целый батальон — вот и ешь сама.
— Сережа, сейчас только три дня. До твоей мамы ехать через весь город, пробки под девять баллов… Ты успеешь вернуться к полуночи?
Он промолчал, натягивая свитер. Тот самый новый синий кашемировый свитер — Оксанка подарила его неделю назад, не дождавшись праздника. На животе ткань слегка натянулась.
— Не знаю я… — пробурчал он и отвел взгляд к полке с обувью. — Как получится. Если ей станет хуже — останусь там ночевать. Не могу же я оставить ее одну в такую ночь… Это было бы подло.
— А оставить меня одну — это нормально?
— Не сравнивай! — вспылил он вдруг, словно намеренно заводя себя изнутри громкими словами вместо того чтобы слушать голос совести… если он у него вообще был? — Ты жена! Должна понимать! У тебя матери нет уже давно! Тебе не понять этого страха потерять родного человека!
Удар был жестокий и несправедливый. Запретный аргумент ниже пояса. Оксанка почувствовала, как лицо стало ледяным от обиды и боли: мама умерла три года назад… тогда Сергей даже не остался на поминки: «сделка горит», сказал он тогда и уехал.
— Не смей упоминать мою маму… — прошептала она сквозь зубы.
— И ты мне приказывать не вздумай! — Он уже натягивал ботинки; шнурки путались под пальцами от злости и спешки; ругался сквозь зубы: — Всё! Я поехал!
Схватил ключи со своей полки… но вдруг остановился на секунду и метнулся обратно в комнату. Оксанка услышала звон стекла из серванта.
Он вышел с пакетом: внутри была бутылка дорогого коньяка «на особый случай» и коробка конфет для жены Гончар.
— Это если врачу понадобится… или маме давление сбить… Коньяк сосуды расширяет, между прочим…
Она смотрела на него молча.
— Значит так? Алкоголь забираешь? И подарки тоже? Лечить собираешься коньяком?
Оксанка оперлась плечом о дверной косяк: ноги стали ватными от бессилия.
— Только не начинай опять! — Он уже открыл входную дверь; из подъезда тянуло жареным луком вперемешку с дешевыми духами; сверху слышались детские крики… обычный вечер конца декабря в многоэтажке…
— Я позвоню… может быть…
Она открыла рот:
— Если ты сейчас уйдешь, Сережа…
Но слов для завершения фразы так и не нашлось.
Он обернулся через плечо: лицо покрасневшее от злости и жары; пот блестел у висков; глаза холодные до мурашек – ни капли тепла или сожаления… только желание сбежать куда-то подальше: туда, где его пожалеют за каждую морщинку между бровями; накормят горячим супом; скажут снова «ты лучший сын».
От обязательств он бежал.
От накрытого стола.
От её усталых глаз.
От запаха вареной моркови…
Туда – где уютно быть слабым мальчиком при больной матери…
— Что? Что будет «если»? Разводом пугнешь? Да кому ты нужна после пятидесяти?! – усмехнулся он зло… И эта усмешка была страшнее любого крика: холодная насмешка человека без жалости.
– Сиди одна! Я еду к маме – она важнее!
Дверь захлопнулась с такой силой, что ложечка для обуви свалилась с крючка и со звоном покатилась по кафелю коридора…
Оксанка осталась стоять одна посреди прихожей.
В одной руке – кухонное полотенце.
В другой – пустота…
Тишина навалилась сразу же – тяжелая как бетонная плита.
Только холодильник продолжал гудеть себе под нос,
да вода из крана капала редкими ударами о раковину:
кап…
кап…
кап…
Кран Сергей обещал починить еще неделю назад:
«Потом разберусь… Оксаночка… ну не гунди».
Она медленно осела вдоль стены прямо на холодную плитку пола.
Обняв колени руками,
сидела молча,
глядя перед собой невидящими глазами…
Перед глазами всплыл тот самый майонез —
тот самый неправильный,
что он купил пару дней назад…
И почему-то именно эта мелочь сейчас казалась самой обидной:
не слова про «кому ты нужна»,
не хлопнувшая дверь…
А этот дурацкий майонез —
как символ того,
что её никто никогда толком не слышит…
Плакать надо бы…
В кино женщины всегда плачут в такие моменты —
размазывая тушь по щекам…
Но щека была сухая.
И внутри тоже было сухо —
пусто,
гулко…
словно кто-то вычерпал всё до дна
и оставил только шелуху от чувств…
Минут двадцать она просидела так неподвижно…
Пока нога окончательно не затекла.
Поднявшись осторожно,
пошатываясь,
она побрела обратно на кухню…
На столе царил хаос:
огурцы наполовину нарезаны;
другая половина лежит целыми зелеными тушками;
утка маринуется молча,
словно укоряя её за то,
что всё пошло наперекосяк…
– Так-с… – произнесла она вслух сиплым голосом.
– Павленко… Гончар…
Надо звонить…
Отменять ужин…
Но что сказать?
«Муж бросил меня за восемь часов до боя курантов»?
Стыдоба…
Господи… как стыдно-то…
И перед людьми…
И перед собой…
Скажут потом:
«Ну заболела теща»…
Поймут ведь все…
Все всё поймут…
Будут смотреть этими взглядами –
жалостливыми до тошноты:
«Бедная Оксанка»…