Прошло два месяца. Я словно существовала на автопилоте: ходила на работу, встречалась с друзьями, которые смотрели на меня с сочувствием, полагая, что я просто оставленная жена. Я не открыла никому правду. Его правду. Это было бы предательством по отношению к той, чью боль он разделил. Парадоксально и горько.
Однажды вечером, разбирая почту, я наткнулась на конверт без обратного адреса. Внутри лежала открытка с изображением океана. Ни имени отправителя, ни подписи — только одна короткая фраза, выведенная дрожащим и изменившимся почерком: «Прости.»
Больше ничего — ни координат, ни намека на контакт. Только это слово, будто врезавшееся в бумагу когтями боли и раскаяния. Он был жив. Где-то далеко. И страдал так же сильно, как и я.
Эта открытка всколыхнула во мне всё то, что я пыталась заглушить: не гнев — а боль; не обиду — а тоску. Я снова увидела его взгляд в то утро перед уходом — там не было вины изменника, только безмерная скорбь.
Я поняла: просто отпустить его я уже не могла. Мне нужно было найти его — не для упреков или просьб вернуться… А чтобы сказать лишь одно.
Я решила действовать иначе — обратилась к частному детективу. Это был бывший следователь: сдержанный мужчина без сантиментов. Я передала ему всё имеющееся: медицинские бумаги, паспортные данные и ту самую открытку.
— Он тяжело болен… очень… — прошептала я дрогнувшим голосом. — Я обязана его найти… пока еще есть время.
Он взялся за дело незамедлительно и уже через неделю прислал сообщение: «Нашёл. Коста-Рика. Частная клиника «Валларта». Состояние критическое.»
Коста-Рика… Он мечтал увидеть настоящий океан — не тот, что у Средиземного моря… Он говорил мне когда-то: хочет услышать шум прибоя перед смертью… Я тут же купила билет на ближайший рейс.
Путь до него остался в памяти как смутный сон — словно я летела к краю света и одновременно к границе собственной жизни.
Клиника оказалась скромным белым зданием прямо у берега океана; воздух был насыщен солью и влагой тропиков. Меня провели в палату… И там он лежал — у окна с видом на бескрайнюю бирюзовую гладь воды.
Я едва узнала его… От прежнего Мирослава Григорьенко осталась лишь бледная тень: лицо осунулось, кожа стала почти прозрачной… Он спал тихо; дыхание было прерывистым и слабым.
Я подошла ближе и присела рядом на стул… Взяла его руку в свою ладонь – она была легкой и холодной…
Он открыл глаза медленно… Сначала взгляд был пустым – затем пришло узнавание… И ужас…
— Оленька Кравченко… — прошептал он еле слышно голосом шелеста сухих листьев. — Ты… тебе нельзя было…
— Мне нужно было прийти… — перебила я его мягко, крепче сжимая ладонь любимого человека… Слезы текли по щекам свободно – я даже не пыталась их остановить… — Ты лишил меня права быть рядом до конца… Ты не имел этого права…
Он закрыл глаза – по впалым щекам скатились слезы…
— Мне было страшно… очень страшно… — признался он наконец тем самым голосом мальчика внутри взрослого мужчины – тем голосом ранимости, который он всегда прятал от всех… — Я боялся показаться тебе слабым… разбитым… Хотел остаться для тебя сильным… героем…
— Ты всегда им был для меня… — ответила я тихо. — Но даже герои имеют право бояться… Им вовсе необязательно умирать в одиночестве…
Он смотрел мне прямо в глаза – сопротивление таяло внутри него вместе со стеной отчуждения между нами…
— Прости меня… за всё прости… За ложь… за боль… Я думал только о себе…
— Я прощаю тебя… искренне прощаю… И это правда была чистой как слеза – вся злость ушла прочь вместе с обидой; осталась любовь и щемящая жалость до глубины души… – Но ты должен простить себя тоже…
Он улыбнулся едва заметно – той самой настоящей улыбкой из прошлого…
— Как же мне тебя не хватало… каждую секунду скучал…
Я оставалась рядом до самого конца тех дней – трудных и одновременно самых светлых мгновений моей жизни…
Мы говорили обо всём кроме болезни: вспоминали наш дом; наши поездки; первую встречу; смеялись над фотографиями из телефона; слушали шум прибоя за окном…
Ушел он тихо одним утром – держа мою руку своей ослабевшей ладонью…
Его последние слова были шепотом:
— Спокойной ночи, красавица…
Я похоронила Мирослава Григорьенко там же – под шум волн Коста-Рики; исполнив его последнюю мечту…
Вернувшись домой в Украину, продала наш домик; деньги от него перевела фонду борьбы с раком…
Начала новую жизнь – ту самую «новую», о которой он писал мне тогда в открытке…
Но теперь это была моя собственная жизнь – не та история, которую он придумал для меня напоследок…
Да — он солгал мне самым жестоким способом из возможных…
Но эта ложь выросла из любви — пусть искривленной страхом — но настоящей любви…
И теперь я умею жить с этой двойственностью внутри себя: боль утраты переплетается с благодарностью за те последние дни вместе…
Иногда я стою у моря (я переехала ближе к побережью) и думаю о нём…
О том страхе стать обузой для любимого человека…
Он ей так никогда и не стал.
Он стал моей самой глубокой болью —
И моим величайшим уроком:
Любовь бывает разной —
Иногда она означает прощение —
Даже если кажется,
что прощать нечего больше вовсе…
Читайте другие мои истории: