— Куда это ты намылилась? Я ведь еще чай не налил. У нас вафельный торт, — крикнул ей вслед Богдан, и в его голосе впервые прозвучала едва уловимая растерянность.
София даже не повернула головы. Выйдя в коридор, она сняла с вешалки кашемировое пальто — вещь, цену которой Богдан и представить не мог, будучи уверенным, что жена покупает всё исключительно на распродажах. В квартире вдруг стало душно, воздух словно напитался электричеством, как перед грозой. Но Богдан, опьянённый ощущением собственного превосходства, этого не замечал.
Он шагнул в спальню следом за Софией и аккуратно прикрыл дверь, будто хотел изолировать «воспитательный процесс» от посторонних ушей. Его задело, как она поднялась из-за стола. Не понравился и её взгляд. В его представлении о семейной идиллии София должна была сидеть, опустив глаза, смущённо краснеть за своё «серое» прошлое, пока он великодушно подливает ей вина из коробки. Её молчаливый уход разрушал всю тщательно выстроенную сцену, рассчитанную на впечатление Нины.
— Это что сейчас было? — прошипел он, подходя ближе. — Мать раз в полгода приезжает, а ты нос воротишь? Корона не давит, бизнес-леди?
София стояла у окна, не оборачиваясь. За стеклом тянулся унылый спальный район — такой же безрадостный, как и выцветшие обои в комнате, с жирными пятнами у выключателя. Богдан уже три года не разрешал их менять, уверяя, что «они ещё приличные, финские, отец доставал, сейчас таких не найдёшь».
— Я не ворочу нос, Богдан. Я просто устала слушать неправду, — спокойно произнесла она, глядя на своё отражение в тёмном стекле. В полумраке виднелась ухоженная, уверенная в себе женщина, совершенно чуждая интерьеру с продавленным диваном и старым полированным сервантам, набитым хрусталём, к которому никто не притрагивался.
— Неправду? — Богдан искренне вспыхнул. Он опустился на диван, широко расставив ноги, всем видом демонстрируя своё главенство. Пружины жалобно скрипнули. — В чём именно? В том, что ты ко мне пришла ни с чем? В том, что я тебя на ноги поставил? Посмотри на себя — кожа, волосы, зубы. Это чья заслуга? Моя! Моя стабильность сделала из тебя человека.
София медленно повернулась к нему. В полутьме её лицо казалось высеченным из камня.
— Твоя стабильность, Богдан, — это стоячая вода. А мои зубы, кожа и волосы — результат работы врача и косметолога, которым я плачу из своих заработков. Ты хоть раз интересовался, сколько стоит приём? Нет. Тебе кажется, что всё это появляется само, как пыль на твоём телевизоре.
Он раздражённо махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. Подобные «женские подробности» его всегда утомляли — он привык мыслить, как ему казалось, масштабно.
— Начинается… «Я зарабатываю». А если бы не моя квартира, где бы ты жила? Ползарплаты за съём отдавала бы! А тут — живи и радуйся, коммуналка копейки. Кстати, за свет заплатила? Квитанция пришла.
— Заплатила, — ровно ответила София. — И за свет, и за воду, и за интернет, по которому ты качаешь свои сериалы про ментов. И за продукты, которые ты сегодня выкладывал на стол, называя это «мужской добычей».
— Это мой вклад в семью! — вспылил Богдан, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Его, кормильца — пусть и формально, — посмели упрекать деньгами. — Я, между прочим, на машину откладываю. Нам нужен нормальный автомобиль, а не твоя служебная малолитражка, которую у тебя заберут, стоит только уволиться. Мужчина должен быть за рулём.
Он поднялся и прошёлся по комнате, сцепив руки за спиной. Ему необходимо было вернуть ощущение контроля.
— Ты, София, слишком много о себе возомнила. Нина — святая женщина, переживает там, а ты концерты закатываешь. Выйди, извинись, налей чаю. Покажи, что ты хорошая дочь и жена. А то «сделки» у неё. Сегодня есть, завтра нет. А я — это опора. Я — фундамент. Поняла?
София смотрела на него и не видела в нём мужа — перед ней стоял чужой, неприятный человек. Обвисший живот под растянутой футболкой, самодовольная усмешка, непробиваемая уверенность в собственной правоте. Пять лет она пыталась возвести замок на этом основании, не замечая, что под ним — гнилые доски и комплексы.
— Фундамент? — переспросила она с тихой, странной интонацией. — Любая опора должна выдерживать нагрузку. А ты трескаешься даже от правды.
Она подошла к шкафу-купе, дверца которого постоянно сходила с рельсов. Богдан наблюдал за ней с ленивым ожиданием: сейчас достанет халат, переоденется и отправится на кухню сглаживать углы. Так было всегда. Ритуал: он кричит, она молчит, потом мир, и он великодушно позволяет себя любить.
Но София не взяла халат. Приподнявшись на носки, она потянулась к верхней полке и вытащила из глубины большую кожаную дорожную сумку. В луче уличного фонаря взметнулась пыль.
Богдан нахмурился. Сценарий рушился.
— Ты что там затеяла? — насторожился он. — Зимние вещи рано доставать, март на дворе.
София опустила сумку на пол. Глухой удар кожи о паркет прозвучал, как сигнал к началу последнего раунда. Молния резко разошлась, и этот звук заставил Богдана вздрогнуть.
Он наконец понял: ни халата, ни чая, ни извинений не будет. Но его сознание, привыкшее к иллюзии собственного господства, упорно отказывалось принимать очевидное. Это всего лишь каприз. Очередная попытка привлечь его внимание.
— Эй, — он шагнул к ней, лицо его налилось тяжёлой краской. — Ты что задумала? Представление решила устроить? Думаешь, я побегу тебя удерживать?
София перебросила сумку на кровать и начала выдвигать ящики комода, доставая бельё. Её движения были точными, собранными, без лишней суеты.
— Я ничего не устраиваю, Богдан, — произнесла она, не поднимая глаз. — Я просто закрываю эту игру.
Богдан задохнулся от негодования. Она позволяла себе не отвечать на его вопросы. Она собирала вещи без его разрешения. В его доме.
Он подошёл к дверному проёму, перекрывая собой выход.