Он шагнул к дверному проёму, загородив собой выход, и сложил руки на груди, будто собираясь излить на неё весь накопившийся гнев.
— Ты что, решила меня напугать? Чемоданами гремишь?
Богдан застыл в дверях спальни, сцепив руки на груди. Лицо его покрылось багровыми пятнами, на лбу выступили капли пота. Он наблюдал, как София снимает с верхней полки шкафа дорожную сумку — дорогую, кожаную, которую он всегда считал бессмысленной роскошью. В его понимании сумки должны быть клетчатыми и объёмными — чтобы возить картошку с дачи, а не этот щегольский саквояж.
— Я не пугаю, Богдан. Я собираюсь, — спокойно ответила София.
Она двигалась уверенно и без лишних жестов: открывала ящики комода, перекладывала аккуратные стопки белья в сумку. Ни спешки, ни дрожи в пальцах. Всё выглядело так, словно впереди обычная командировка — только билет на этот раз был в одну сторону.
— И куда это мы собрались на ночь глядя? — язвительно усмехнулся он, шагнув ближе, сокращая расстояние. Ему хотелось нависнуть над ней, придавить своим присутствием, заставить почувствовать себя крошечной. — К Нине под крылышко? На раскладушку в деревню? Или по вокзалам ночевать отправишься, молодость вспоминать?
София на мгновение остановилась, держа в руках шёлковую блузку. Медленно повернув голову, она посмотрела на мужа. В её взгляде не было ни тени страха, которого он ожидал. Только холодное, почти брезгливое удивление — будто на подошве обнаружилось что-то липкое.
— Ты правда настолько слепой, Богдан? — тихо произнесла она. — Думаешь, я все эти годы оставалась здесь, потому что мне некуда идти?
— А куда тебе идти?! — взорвался он, окончательно теряя контроль. Её спокойствие выводило его из себя. — Это моя квартира! Мои стены! Я тебя сюда привёл, когда ты была никем! Я дал тебе прописку, положение, крышу над головой! Без меня ты — пустое место!
На крик в дверях появилась испуганная Нина.
— Богдан, София, ну что вы… не надо так, — залепетала она, сжимая в руках кухонное полотенце. — Поругались — и хватит, давайте лучше чай попьём…
Богдан резко повернулся к Нине, ища поддержки. Ему требовалась публика — свидетель его мнимого превосходства и великодушия.
— Нина, вы только посмотрите! — он ткнул пальцем в сторону Софии. — Я для неё всё делаю! Работаю как проклятый, ремонт организовал, технику купил. А она? Стоит слово поперёк сказать — уже хвостом крутит. Неблагодарная! Я же говорил вам, нельзя дворняжку на диван пускать — сразу хозяйкой себя возомнит.
София аккуратно уложила блузку в сумку и застегнула молнию. Щелчок замка прозвучал в тесной комнате, как выстрел. Она выпрямилась, взяла сумку и подошла к мужу вплотную. От неё исходил холодный аромат дорогих духов — резкий запах успеха, чуждый затхлому воздуху квартиры.
— Отойди, — произнесла она. Не просьба — приказ.
— И что будет? — Богдан ухмыльнулся, хотя в глазах мелькнула растерянность. — Ударишь?
— Унижу, — коротко ответила София. — Ещё сильнее, чем ты унижаешь себя каждый раз, когда открываешь рот.
Она обошла его, слегка задев плечом, и вышла в коридор. Богдан, захлебнувшись возмущением, ринулся следом. Нина прижалась к стене, стараясь стать незаметной.
В прихожей София начала обуваться. Она натягивала свои итальянские сапоги, мельком взглянув на стоптанные тапки мужа у коврика.
— Ты никуда не выйдешь! — Богдан встал у входной двери, заслоняя её собой. — Я тебя не отпускал! Ты моя жена и обязана слушаться! Думаешь, ты такая важная? Да кому ты нужна со своими амбициями? Через неделю приползёшь и будешь умолять пустить обратно!
София выпрямилась, поправила пальто и взяла с полки ключи от машины — той самой, которую Богдан считал служебной, потому что не мог допустить мысли, что она способна сама купить автомобиль премиум-класса.
— Я молчала пять лет, Богдан, — её голос звенел сталью, отражаясь от низких потолков хрущёвки. — Молчала, потому что жалела тебя. Считала, что у мужчины должна быть хоть какая-то гордость. Я оплачивала продукты, одежду, отпуск, ремонт твоей машины, все твои бесконечные прихоти — и делала это тихо, чтобы ты ощущал себя главой семьи. Подкладывала деньги в твой кошелёк, чтобы ты думал, будто это твоя экономия. Я поддерживала твою игру в «спасителя и бедную родственницу». Но спектакль окончен.
— О чём ты вообще… — пробормотал Богдан, чувствуя, как уходит почва из-под ног. — Какие деньги? Это общий бюджет… Я хозяин…
— Ты хозяин только своих комплексов, — жёстко оборвала его София.
Она повернулась к Нине, которая смотрела на неё широко раскрытыми глазами, и наконец произнесла то, что копилось годами, разрушая этот гнилой фарс окончательно.
— Ты сказал Нине, что подобрал меня с улицы и «отмыл»? У меня образование и карьера в десять раз лучше твоих! Твоя квартира — единственное, чем ты можешь размахивать, потому что как человек ты — пустота! Я снимаю пентхаус, а ты оставайся в своей «хрущёвке» и своей желчи!
— Что?..
— Я просто ждала подходящего момента, чтобы перевезти вещи. Надеялась поговорить спокойно. Но с тобой это невозможно.
Богдан раскрыл рот, однако слов не нашлось. «Пентхаус» прозвучало как удар кирпичом.
— Я снимаю пентхаус, а ты живи в своей хрущёвке и собственной злости, — твёрдо повторила она, и в этот миг казалась выше его на голову. — Оставайся здесь со своим «Белгород-Днестровский» маслом и пересчитывай гривны до зарплаты. А я больше не хочу быть декорацией для твоего раздутого эго.
Она шагнула к двери. Богдан, всё ещё ошеломлённый, дёрнулся было схватить её за руку, удержать, заставить всё вернуть назад.
— Не смей ко мне прикасаться, — прошипела София, и в её взгляде было столько ледяного презрения, что он отдёрнул руку, будто обжёгся. — Ключи от этой конуры оставлю в почтовом ящике.
София распахнула дверь. В квартиру ворвался свежий воздух с лестничной клетки, разорвав тяжёлую атмосферу. Она не оглянулась — просто вышла, и стук её каблуков по бетонным ступеням звучал как отсчёт до полного крушения мира Богдана.
Нина тихо охнула и медленно опустилась на банкетку у стены.