— Вот, прочти. И не делай такое лицо. Я тебе по-женски говорю: отпусти его спокойно, без скандала.
Свекровь шлёпнула листок прямо на брюки клиента, которые я как раз отмечала мелом. Я вытащила из губ булавки: с ними во рту особо не поспоришь.
— Это что такое, Валентина Павловна?
— Заявление на развод. Дмитрий через «Дію» подал, а соседский паренёк мне распечатал, чтобы ты собственными глазами посмотрела. Тебе придёт подтверждение. Вот и нажми.
— Не нажму.
— Надежда.
— Не стану подтверждать. И уберите, пожалуйста, бумагу с брюк, это заказ. Объясните лучше, что произошло? Мы же утром вместе яичницу ели.
Лист она так и не сняла. Опустилась на примерочный табурет, поставила сумку на колени, выпрямилась так, будто ей не семьдесят три, а семнадцать. Моё ателье — четырнадцать метров на первом этаже торгового центра: одно окно выходит на парковку, дверь — напротив островка с чехлами для телефонов. Оттуда целыми днями тянется одна и та же песня про какую-то Полину.
— Произошло то, что мой сын в пятьдесят четыре года стоит у меня в коридоре и просит сто двадцать гривен на носки, — произнесла она. — Стоит, в пол смотрит. Я спрашиваю: Димочка, а карта твоя где? Он отвечает: у Надежды. А паспорт? И тут он разревелся. Понимаешь? Водитель, двадцать лет за рулём на автобазе при комбинате. Я мужа хоронила, всякого в жизни насмотрелась, но такого ещё не видела.
Вот тут я сразу не нашлась, что сказать. Потому что неправдой это не было.
Его банковская карта действительно хранилась у меня. Паспорт тоже лежал дома — в коробке из-под ниток на антресолях. Каждое утро я переводила ему по двести гривен, а он потом присылал мне фотографии чеков.
— Вы не всю историю знаете, — сказала я.
— А мне и не нужно всю. Мне и этого достаточно. Ты его под себя перекроила, как кусок материи. Я тебя кроить ткань учила, а не живого человека.
Учила — правда. Двадцать семь лет назад я вошла в её дом невесткой: девчонка с хлебозавода, руки в муке, в голове ветер. А она тогда работала закройщицей на швейной фабрике, лучшей в цеху считалась. За одну зиму поставила мне руку так, что я потом уже без неё могла снимать мерки и строить выкройки. Ножницы, которые до сих пор лежат у меня на столе, — её. На кольце выбиты старые буквы. Когда в сорок лет я решилась открыть своё дело, первые лекала мы чертили у неё на кухне. И аренду за первые три месяца внесла тоже она. Потом ни разу не попрекнула.
— Вы у него спросите, почему карта оказалась у меня.
— Спрашивала. Он сказал: потому что тебе так удобно. По-женски тебе говорю, Надежда: твоё время прошло. Пожила с моим сыном — и хватит.
Она поднялась, поправила плащ и пошла мимо телефонных чехлов к эскалатору. Бумагу оставила на месте.
Те брюки я в тот день размечала заново два раза.
Вечером Дмитрий сидел на кухне и ел суп так, будто ничего не случилось. Только телефон лежал экраном вниз. Раньше он так его не клал. Было начало сентября. Хотя нет, ещё август догорал: у остановки продавали арбузы, и я как раз тащила один домой, пока ручка у пакета не оборвалась.
Придётся рассказать всё с начала, иначе вы ничего не поймёте. Дмитрий играет. Ставки: футбол, хоккей, какой-нибудь теннис в Азии в четыре утра — всё, что угодно. Два года назад я обнаружила его долги: одиннадцать микрозаймов и кредитку. В сумме — сто семьдесят пять тысяч гривен с лишним.
Я тогда как раз продала мамину комнату в Житомире. Деньги лежали у меня на счёте, и я закрыла всё до последней копейки. Он написал расписку, что вернёт сумму до первого декабря, с запасом — на два года вперёд. Это Жанна подсказала, юристка. Я ей когда-то шторы подгоняла.
Карту и паспорт Дмитрий сам принёс мне в руки. Запрет на новые кредиты мы оформили вместе, как только такая возможность появилась в «Дії». Сидели вот за этим самым кухонным столом. Он только об одном попросил: матери — ни слова. Валентине Павловне тогда недавно поставили стент, ей нельзя было нервничать. Да и ему самому было стыдно. Я пообещала молчать.
Два года эта система держалась. Вы, может, сейчас поморщитесь: двести гривен взрослому мужчине на день. Я и сама морщилась. Честно говоря, мне было противно.
— Дмитрий, ты правда подал заявление? — спросила я.
— Мать уже показала?
— Ты мне ответь.
— Надь, ну подал.
— Зачем?
— Сядь, поешь. Остынет же.
— Какое «поешь»? Зачем, Дмитрий?
Он спокойно доел суп, вытер тарелку хлебом, как делал всегда. Потом достал из кармана пластиковую карту и положил передо мной. Новенькую, синюю.
— Мы с мамой сходили в банк и перевыпустили. Паспорт я из коробки ещё на прошлой неделе забрал. Запрет на кредиты снял. Всё, Надь. Мне пятьдесят четыре года.
— Ты снова начнёшь играть.
— Не начну. Я два года ни разу.
— Потому что денег не было.
— Мама права. Я мужчина или кто?
— Тогда живи как мужчина. Со мной. Причём тут развод?
Он отвернулся к окну. Смотрел долго, хотя смотреть там было не на что: гаражи да тополь.
— Рядом с тобой я каждый день должник, — наконец сказал он. — Понимаешь? Просыпаюсь утром — и снова должник.
Что на такое ответить? Я сказала, что ничего подтверждать не собираюсь: пусть идёт в суд, если так решил. А Валентине Павловне завтра же всё расскажу.