В комнате стояла такая удушливая жара, что казалось — вот-вот обои начнут отслаиваться от стен. Оксанка, которой сегодня исполнилось восемьдесят лет, хранила тепло с фанатичной настойчивостью, и воздух в помещении стал густым и вязким, словно кисель.
Я устроилась на краю просевшего дивана, стараясь не делать лишних движений. Здесь любое шевеление воспринималось как проявление неуважения к происходящему.
— Ну что вы все замолчали, дорогие мои? — свекровь с трудом поднялась со стула, упираясь кулаками в стол.
Годы не ослабили её — они лишь отточили её язвительность. На ней было жёсткое платье с блестящей нитью люрекса, а рядом сидела Валентина — соседка с вечно настороженным выражением лица, будто ожидающая беды. Напротив меня Ярослав нервно катал мякиш хлеба по скатерти. В этой семье выживали не те, кто был сильнее других, а те, кто умел вовремя притвориться незаметным.
— Маричка… — голос свекрови зазвучал приторно-нежно. — Ты у нас тихая девочка, ничего не просишь. Да и зачем тебе что-то дарить? Всё равно ведь из рук всё валится.
Я натянуто улыбнулась в ответ, чувствуя напряжение в челюсти.
— Но я помню: у тебя ведь был юбилей недавно. Тридцать лет — возраст серьёзный. А Ярослав у нас транжира: о завтрашнем дне ни думы! А вот я подумала…
С кряхтением она достала из-под стола пухлую серую папку на завязках и с размаху бросила её на столешницу рядом с холодцом. Папка глухо ударилась о поверхность.
— Держи, доченька. От всей души.
Я дрожащими руками развязала тесёмки. Внутри оказались бумаги с печатями и план участка, размеченный красным маркером. Мой взгляд зацепился за строки: «Кладовище Північне», «Ділянка №4», «Безстрокове користування».
— Это… что такое? — голос предательски охрип.
— Место! — торжественно провозгласила Оксанка. — Почётное! Почти у самого входа… но чуть в стороне — чтоб покой был. Я ж выбила скидку как ветеран праці!
Ярослав замер и перестал мять хлебный комок; лицо его побледнело до синевы.