— Мамо, ну ты чего? Маричке же тридцать. Причём тут кладбище?
— Тсс! — она отмахнулась от него, словно от назойливой мухи. — Ты ещё ничего в жизни не понимаешь. Маричка у нас хрупкая, кожа как стекло — вены просвечивают. Нервная вся, дерганая. Такие долго не живут. А так хоть будешь лежать в сырости, но зато у забора, как тебе нравится. Там берёзка растёт, тенёк хороший. Всё как ты любишь.
Мне бросилось в лицо жаром, но я сдержалась и промолчала. Ярослав втянул шею и беззвучно прошептал привычное: «Потерпи. Это же мама. Возраст». Это слово здесь служило универсальным оправданием для любого безумия.
Я молча захлопнула папку и аккуратно перевязала её лентой.
— Ну что ж, давайте выпьем! — выкрикнул Ярослав на грани истерики, хватаясь за бутылку водки. — За здоровье нашей именинницы!
Мы подняли рюмки без тоста и выпили молча. Оксанка, довольная произведённым эффектом, начала раскладывать горячее по тарелкам.
— Ешь давай, Маричка, — распоряжалась она с нажимом. — А то ведь в гробу красивее выглядят! Тебя обмывать страшно будет — одна кожа да кости останутся. Придётся платье выбирать с высоким воротником.
Она говорила и одновременно жевала — это было отдельное мучение: слушать её приём пищи. Ножами свекровь не пользовалась принципиально: мясо рвала вилкой и помогала себе жирными пальцами.
Кусок отправлялся в рот под аккомпанемент влажного чавканья: чмок-чмок-чмок… Этот звук въедался мне в голову словно заржавевший саморез.
— И вот ещё что… — пробормотала она сквозь еду. — Напиши-ка расписку сейчас же: где твои деньги лежат? Умрёшь ты завтра-послезавтра, а Ярослав потом бегай-ищи? Не по-людски это всё! Эгоистка ты, Маричка! Совсем о муже не думаешь!
Ярослав плеснул себе ещё половину стакана и уже явно перешёл ту грань опьянения, за которой всё становится мягким и безопасным.
— Умирать я не собираюсь, Оксанка… — тихо произнесла я. — Со здоровьем у меня всё в порядке.
— Ну не смеши меня! — она залаяла смехом. — Я вижу прекрасно: глаза пустые какие-то… Вид у тебя неживой совсем! Лечиться тебе надо срочно! Валентина! Ну скажи ей хоть ты что-нибудь!