Валентина съёжилась, словно стараясь стать незаметной, не решаясь даже пошевелиться.
— Ну что ж, тащи торт! — распорядилась свекровь.
Ярослав внёс громадный, перекошенный «Наполеон». Оксанка отрезала мне ломоть, напоминающий размокшую тряпку.
— Ешь. Может, хоть на человека начнёшь походить.
— Я не хочу.
— Я сказала — ешь! Я с больными ногами у плиты стояла! А она нос воротит!
Она поддела крем с собственного куска и отправила его в рот, с удовольствием облизав палец. Чмок.
Этот звук стал последней каплей. Пять лет внутри меня натягивалась струна — и вот теперь она лопнула с оглушительным звоном.
— Знаешь, Ярослав, — вдруг произнесла свекровь, беря в руки нашу свадебную фотографию со стола. — Как только её не станет — мы тебе другую найдём. Здоровую. Рожать будет. А эта… бесполезная.
Палец, перепачканный кремом, она провела по стеклу рамки прямо по моему лицу, оставляя жирную полосу.
— Место я уже купила. Хоть какая-то польза от неё будет — червей покормит.
Она расхохоталась и снова запихнула в рот кусок торта.
В тот миг исчезли страх и жалость. Всё вокруг стало предельно ясным. Я вспомнила о документах на квартиру: десять лет назад Оксанка сама оформила дарственную на имя Ярослава — спасала жильё от выдуманных врагов. Сейчас она здесь никто. Просто прописана.
Я медленно выдохнула и потянулась за сумкой. Ярослав попытался остановить меня:
— Маричка, не надо… давай домой…
Я отдёрнула руку с отвращением.
— Сиди, — бросила я таким тоном, что он невольно прижался к спинке стула.
Я достала синюю папку с золотыми буквами на обложке. Оксанка застыла с вилкой у рта.
— Это что? Тоже подарок? Рисунок принесла?
Я поднялась и подошла вплотную к ней. Папку положила прямо в её тарелку с недоеденным десертом — крем расплескался по скатерти пятнами.
— Раз уж ты так увлечена смертью и ведёшь себя как безумная — мы решили тебе немного помочь.