Татьяна поднялась со своего места. Несмотря на невысокий рост и хрупкую фигуру, в её осанке, в гордо поднятом подбородке вдруг проступила юношеская грация. Она оперлась ладонью о тёплый бок самовара, словно черпая из него силы. — Спасибо, Юрий, — произнесла она негромко, но каждое слово прозвучало отчётливо. — Это самый ценный подарок. Потому что он от души и из памяти.
Затем её взгляд медленно и неумолимо обратился к сыну. Роман, всё ещё сидевший с оттенком насмешки на лице, встретил этот взгляд и на миг растерялся.
— А твой сертификат, сынок… — продолжила она тем же ровным голосом, холодным как лёд, — я обменяю на наличные. Завтра же.
Роман заморгал, его губы приоткрылись от удивления.
— Мама… что ты такое говоришь? Это ведь тебе! Чтобы ты могла себя порадовать!
— На деньги, — повторила Татьяна спокойно и уверенно. — И передам их Юрию. Ему нужно лечение. С сердцем у него проблемы… уже второй месяц собирает средства… А ты даже не поинтересовался ни разу. Ни одного вопроса не задал о его здоровье.
Она произнесла это без укора — просто констатировала факт. И от этого сказанное прозвучало ещё тяжелее любой критики.
Юрий опустил глаза; его крупные пальцы нервно теребили край скатерти.
София резко выдохнула; её взгляд метался между братом и матерью в поисках стороны.
На лице Романа сменялись выражения: сначала недоумение, затем проблеск стыда… который тут же смыло волной ярости. Щёки налились багровым румянцем, шея напряглась как канат.
Он вскочил так резко, что стул с грохотом упал назад.
— Что?! — выкрикнул он неожиданно грубым голосом для этой тесной кухни. — Ты… ты серьёзно?
— Ты всё слышал сам, — ответила мать спокойно; в этом спокойствии таилась бездна боли.
— Это мои деньги! Мой подарок! — заорал Роман и со всей силы ударил кулаком по столу; посуда задребезжала от удара. — Я полгода копил! Чтобы ты могла потратить их на этого… нищего?! Да ты с ума сошла!
Слово «нищий» повисло в воздухе как удар плетью.
Юрий вздрогнул так сильно, будто получил настоящий удар. Он поднялся: высокий и внезапно беспомощный.
— Я ведь ничего не просил у тебя… Тань… Не надо…
— Замолчи! — взревел Роман и ткнул в него пальцем с обвинением. — Всю жизнь только руку протягиваешь! То помощь нужна, то лечиться собрался! Хватит висеть у неё на шее!
Внутри меня всё сжалось в ледяной комок ужаса: рушилось не просто застолье – рассыпался целый мир вокруг нас; тот самый фасад благополучия, который я сама решила проверить на прочность.
Я вскочила инстинктивно и шагнула к мужу – попыталась вставить хоть слово здравого смысла в этот вихрь безумия:
— Роман! Остановись! Подумай!
Я схватила его за рукав – под пальцами чувствовалась напряжённая мышца руки – словно стальной трос под кожей.
— Это твоя мать!.. Что ты творишь?!
Он дёрнулся так резко, что я едва удержалась на ногах – чуть не упала назад – а затем обернулся ко мне…
Его лицо было перекошено злобой до неузнаваемости; глаза пылали голым бешенством – там больше не было ни уверенности прежней жизни, ни любви…
Только ярость животного уровня – смешанная с униженностью гордости:
— А ты заткнись вообще! — прошипел он мне прямо в лицо; капли слюны попали мне на щёку. — Кто ты здесь такая? Без меня ты ничто!.. Даже кошелёк забыть можешь!.. Сиди молча!
Время застыло намертво: звон крови заглушил всё вокруг – дыхание Софии стало прерывистым где-то сбоку; Татьяна тихо всхлипнула…
А я смотрела ему прямо в глаза – чужие глаза человека рядом со мной годами – но теперь они были пустыми…
Не осталось ничего знакомого: ни уважения к женщине рядом… ни даже простой связи между людьми…
Передо мной стоял хозяин дома… обозлённый тем фактом неповиновения своей служанки…
И это были не просто слова сказанные сгоряча… Это был приговор…
Та самая правда… страшная… которую мой внутренний эксперимент вытащил наружу как червя из-под камня…
Все чувства до этого момента – тревога… неловкость… стыд – исчезли…
Осталась только ледяная ясность понимания: эксперимент завершён…
Результат получен… И он оказался ужасен…
Татьяна побледнела до белизны простыни… сделала шаг вперёд… заслонив собой брата:
— Всё… — произнесла она дрожащим голосом… но дрожь была от решимости… а не слабости…
— Всё закончено… Уходи отсюда… Все уходите…
Праздник окончен…
— Мама!.. — вскрикнула София жалобно…
Но свекровь метнула такой взгляд в её сторону… что та сразу осеклась…
Роман тяжело дышал; кулаки оставались напряжёнными…
Он оглядел кухню: мать с побелевшими губами; Юрия опустившего голову; меня стоящую неподвижно как статуя…
Казалось ещё секунда – и он снова сорвётся: перевернёт стол или разобьёт посуду…
Но вместо этого он хрипло выдохнул какой-то нечленораздельный звук… сорвал салфетку со стола и швырнул её оземь так сильно… что ткань распласталась по полу…
Громко топая ногами вышел из кухни в коридор…
Через мгновение хлопнула входная дверь…
София метнулась следом почти сразу же: бросив короткий испуганный взгляд через плечо и натягивая платок прямо на ходу…
Кухня погрузилась в гробовую тишину…
Первым нарушил молчание Юрий:
— Прости меня… Танька… Я пойду лучше…
— Не тебе просить прощения… — перебила его сестра тихо…
И слёзы наконец потекли по её щекам — беззвучные — без рыданий — будто давно ждавшие выхода наружу…
— Нам прощения просить надо перед тобой… Всю жизнь закрывала глаза на него… оправдывала всё подряд…
А он вот какой оказался…
Она подошла ближе к брату — обняла его крепко — они стояли вдвоём — два взрослых измученных человека — держась друг за друга посреди бури разрушений…
А я оставалась там же где стояла — чувствуя холод слюны на щеке — слыша эхо слов разделивших мою жизнь навсегда пополам
До
И
После
Гулкая тишина давила сильнее любого звука
Я держалась за спинку стула обеими руками — боясь пошевелиться
Будто любое движение вызовет новую боль
Татьяна вместе с братом начали неспешно разбирать со стола остатки ужина
Движения их были медленными — почти механическими
Звон тарелок о раковину казался звуком чужого мира — нормальной жизни где-то далеко отсюда
Из другой реальности
Татьяна сказала негромко — даже не оборачиваясь:
— Поезжайте уже домой дочка
Наверное он остановился в «Городе»
Номер наверняка снял заранее
Лучше поговорите там спокойно
В её голосе звучала усталость такая глубокая что казалось она впиталась ей под кожу навсегда
Не было злобы ко мне или примирения с происходящим —
Была только горечь заботы о других несмотря ни на что
Я хотела сказать «мама» —
Но слов внутри больше не находилось —
Что можно сказать?
«Простите»?
Но прощение нужно было просить у неё —
У Юрия —
И странным образом —
У самой себя тоже
Юрий вытер руки полотенцем —
Посмотрел куда-то себе под ноги —
И пробормотал:
— Я вас отвезу до гостиницы
Машина во дворе