Проверив ящик с инструментами, она достала свежую простыню для кушетки и окинула кабинет привычным взглядом, словно проверяя, всё ли на своих местах.
В этот момент за дверью послышались торопливые шаги. С грохотом захлопнулась дверь в соседнем помещении, и сразу же раздалось тяжелое дыхание. В кабинет влетела её коллега — Маричка, медсестра из терапевтического отделения. Лицо у неё было встревоженное, как будто она бежала без оглядки.
— Валентина! — выдохнула она, хватая воздух ртом. — Валентина, держись… Час назад на скорой привезли твоего Богдана. Инсульт.
Слова будто провалились в пустоту — не доходили до сознания. Валентина моргнула один раз… потом снова… но смысл всё не прояснялся. Маричка продолжала говорить быстро и взволнованно, но отдельные фразы долетали до неё словно сквозь плотное стекло: «…ночью…», «…обмяк…», «…реанимация…», «…тяжёлое состояние…»
Валентина судорожно схватилась за край стола. Вчера вечером Богдан ушёл на смену бодрым и здоровым. Она сама измерила ему давление и даже пошутила:
— Богдан, у тебя сегодня показатели как у космонавта. Можно хоть сейчас в полёт.
Он рассмеялся, поцеловал её в висок и сказал: «Вернусь к утру». На ходу запахнул рабочую куртку и ушёл.
Что могло произойти всего за несколько часов?
— Маричка… — прошептала она едва слышно. — Ты уверена?
— Валя, откуда мне знать?! — всплеснула руками медсестра. — Я сама в шоке! Фельдшер со скорой сказал: нашли его без сознания прямо в комнате… Давление зашкаливало, речь нарушена… Сразу повезли в стационар.
Комната поплыла перед глазами от ужасающей невозможности поверить в происходящее. Она ведь знала Богдана досконально: его организм был для неё как открытая книга или снимок под рентгеном. Да, давление иногда скакало, но она всегда контролировала ситуацию… была рядом каждый день. А теперь его нет рядом – только чужие голоса с обрывками информации.
Она направилась к главному врачу – не помнила ни дороги до кабинета, ни собственных слов при разговоре с ним. Только помнит: просила отпустить её на несколько дней – пока муж не придёт в себя.
Главврач коротко кивнул:
— Идите. Мы всегда отпускаем родных пациентов – тем более вы сами знаете цену первым часам после приступа.
Валентина выбежала на улицу и поймала такси; руки дрожали так сильно, что ей едва удалось нажать кнопку вызова на телефоне. По дороге до больницы она ничего не замечала – ни улиц за окном машины, ни переговоров водителя по рации.
В реанимации было зябко: сквозняк гулял по коридору; пахло антисептиком; мониторы издавали равномерный писк приборов жизнеобеспечения. Муж лежал неподвижно на каталке – лицо пепельное, губы пересохшие, глаза плотно закрыты. Кислородная трубка у носа; капельница; провода от мониторов… Тело человека, которого она знала почти сорок лет жизни – теперь казалось чужим: хрупким и таким беззащитным.
— Богдан… — прошептала она тихо и осторожно коснулась его руки.
Ответа не последовало.
День тянулся бесконечно долго – вязкий и мутный от тревоги внутри неё самой. Реаниматологи говорили сухо и деловито: криз пройден… есть надежда… будем наблюдать динамику… Она лишь кивала им рассеянно – слова проходили мимо сознания.
И только ближе к вечеру ей открылась правда — вовсе не из уст врачей: те были профессиональны и молчаливы насчёт личного пациента; чужих тайн они не раскрывали никогда.
Истину проговорил дежурный фельдшер со скорой помощи — тот самый мужчина лет пятидесяти с усталым лицом и измятой фуражкой в руках; он будто боялся сказать лишнего или быть неправильно понятым… Но совесть подталкивала его говорить правду: многое он повидал за смену свою ночную – но это запомнилось особенно сильно…
— Вы жена? — спросил он негромко во время их короткой беседы возле палаты интенсивной терапии.
— Да, — ответила Валентина спокойно.
— Мне неловко это говорить… но думаю вам лучше знать сейчас всё как есть. Чтобы потом не осталось недоговорённостей…
Она напряглась всем телом от этих слов; тревога уже давно поселилась внутри груди постоянным гулом крови в ушах – но сейчас этот шум вдруг стих…
Она ждала продолжения разговора молча…