— Мы его… — фельдшер понизил голос, — из Чернобая забирали.
— Из Чернобая? — переспросила она машинально. — Но ведь у них там нет служебных домиков от автопарка…
— Снимают жильё у кого придётся. В этот раз остановился у женщины, лет тридцати, не больше.
Он замолчал на мгновение, будто подбирая слова, но затем всё же сказал прямо:
— У него случился инсульт… ну… вы понимаете… в самый момент близости. Женщина испугалась и правильно сделала, что вызвала скорую сразу. Но… — он снова сжал в руках фуражку, видно было: не впервой ему бывать в таких ситуациях. Сама она сказала: «Богдан мой упал…» — и разрыдалась.
Слова звучали тяжело, будто грохот камней. Комната в Чернобае. Женщина лет тридцати. Близость. «Богдан… мой…»
Каждая из этих фраз накладывалась на образ её мужа — тихого, сдержанного человека. На их общее прошлое, на годы совместной жизни и привычный уклад. Он никогда не давал ей повода для сомнений.
Валентина ощутила жар, поднимающийся к шее. Лицо вспыхнуло пятнами — она знала это состояние по своей работе: так реагируют те, кого судьба бьёт внезапно и больно. Она сама оказалась среди них. Хотела бы сжать кулаки от напряжения, но пальцы словно окаменели.
— То есть… — каждое слово давалось ей с трудом, словно вытаскивала его из глубины себя. — Вы хотите сказать… у него была другая?
Фельдшер только развёл руками:
— Я рассказал всё как было. Остальное… вне моей компетенции. Мы спасали человека. А что между ними происходило — думаю, вы уже поняли сами.
Но принимать это она не хотела. Когда мужчина ушёл, Валентина осталась стоять у окна одна. За стеклом сгущались сумерки; редкие фонари освещали двор больницы; мимо проходили люди; машина скорой помощи отъезжала с резким посвистом тормозов. Всё вокруг продолжало жить привычной жизнью, как будто ничего не произошло.
«Как он мог?» — мелькнула первая мысль в голове. «Почему?» «Когда?»
Но за вспышкой злости пришло другое чувство — куда более тяжёлое:
«Он ведь сейчас без сознания лежит там… И он всё равно мой муж».
Она подняла глаза к двери реанимации: там мелькали врачи и медсёстры; свет приборов отражался от стен; Богдан лежал внутри палаты беспомощный и весь опутанный трубками жизнеобеспечения.
И вдруг её охватило осознание: за все тридцать девять лет были обиды и молчание после ссор… но никогда судьба не ставила её перед таким выбором.
Она не знала теперь ни как жить дальше с этой правдой, ни как смотреть ему в глаза после всего услышанного… Но уйти сейчас означало предать саму себя.
Валентина медленно подошла к его койке и положила ладонь на его холодные пальцы.
И очень тихо прошептала так, чтобы никто больше не услышал:
— Я не прощаю тебя… Но я остаюсь рядом.
Следующие недели она почти не покидала палату мужа до тех пор, пока его состояние не позволило перевести его в отделение реабилитации.
В восстановительной палате царило тепло и тишина особого рода: воздух был наполнен запахами лекарств вперемешку с чем-то домашним — то ли кипячёной водой из чайника на тумбочке медсестры, то ли свежим бельём только что разложенным по шкафам.
Через квадратное окно проникал мягкий утренний свет; кто-то из пациентов посапывал во сне на соседней койке; кто-то ворочался под одеялом… Всё это стало для Валентины почти родным звуком: здесь она проводила больше времени теперь, чем дома.
Богдан лежал уже узнавая лица окружающих; поворачивался к ней каждый раз при входе; пытался говорить сквозь спутанные слоги и сбивчивые звуки; язык ещё плохо слушался его… Но взгляд был живым: в нём читались стыдливость взрослого мужчины и мольба о прощении вместе со страхом потерять опору навсегда.
— Ну что ж ты, Богдане… начнём? — произносила она спокойно тем же тоном, каким говорила бы любому другому пациенту здесь рядом с ней каждый день.