Она укладывала ладони ему на плечи, мягко разминая каждую мышцу с терпеливой точностью. Знала, где можно усилить нажим, а где — быть особенно бережной. Он морщился от боли, иногда пытался отстраниться — ноги не слушались, но рука могла подрагивать в знак протеста. Она не реагировала.
Профессия — вещь непростая. Она учит отделять человека от страдания, долг — от личного. Но здесь всё переплелось. Каждый раз, когда она делала растяжку, поднимала его неподатливую руку или помогала встать на ноги, внутри у неё словно что-то сжималось и тут же отпускало.
Иногда по ночам, вернувшись домой, она садилась на край кровати и долго смотрела в тёмное окно. В отражении видела женщину с усталым лицом — ту самую, что прожила с мужем почти сорок лет: кормила его, стирала одежду, поддерживала во всём. И ту же женщину, которую два года предавали молча и методично.
Но утром она снова поднималась. Шла в больницу и делала своё дело.
Дети навещали часто. Сын привозил дорогие препараты по рецептам врача, которые тот выписывал почти ежедневно. Дочь помогала ухаживать за отцом.
Они оба смотрели на мать с тревогой: хватит ли у неё сил? А она держалась. Не ради Богдана — это она понимала ясно — а потому что умела делать лучше всего: спасать других. Даже если этот человек обжигал её душу без слов.
Через месяц Богдан сделал первые шаги самостоятельно. Ещё через два начал говорить увереннее. А спустя три месяца его выписали из больницы.
С тех пор соседи знали: каждое утро ровно в восемь по улице шли двое — мужчина с лёгкой хромотой и рядом женщина под руку с ним: спокойная и прямая, будто несущая груз настолько давно и привычно, что уже не чувствует его тяжести.
Сначала соседи качали головами:
— Как можно такое простить?.. — перешёптывались они на лавочках.
— Да ни одна бы не выдержала…
— Вот бы мне такую святость… посмотри-ка…
Валентина слышала всё это мимоходом и ни одно слово не задерживалось у неё в сердце. Однажды соседка спросила слишком прямо: «Ты что же совсем зла не держишь?» И Валентина ответила просто:
— Он для меня теперь больной человек. А за такими ухаживают… Это моя работа по жизни.
Но внутри у неё была другая истина — холодная и чёткая: Я больше не жена ему. И уже никогда ею не стану.
Она ничего не говорила Богдану вслух и ни в чём его не обвиняла — он сам всё понимал без слов. Иногда он смотрел на неё виновато и растерянно; тогда она отворачивалась не потому что ей было тяжело смотреть на него… а потому что не хотела показывать свою боль.
Жизнь продолжалась своим чередом: он принимал лекарства; она готовила ему еду строго по врачебным предписаниям.
Он понемногу восстанавливался; она старилась прямо на глазах — но старость эта была вызвана вовсе не возрастом… а тем грузом боли и молчания, который несла день за днём внутри себя.
И только вечерами, когда Богдан уже спал и дом наполнялся той тишиной, которая раньше казалась счастьем… Валентина иногда думала:
Если бы тогда он умер… может быть мне было бы легче пережить это всё? Но Бог распорядился иначе… Значит должна идти дальше с этим крестом.
Так они теперь жили: уже не как муж с женой… а как пациент и та женщина рядом с ним, кто помогает подняться вновь. Не пара больше… а две судьбы когда-то слитые воедино… теперь соединённые другой нитью – чужой нитью долга вместо любви.
И никто вокруг даже представить себе не мог той пустоты внутри неё…
Пустоты ровной… светлой… почти умиротворённой – как после долгой войны без победителей… исход которой давно решён окончательно – без шанса изменить хоть что-то ещё впереди.