— Нет! — голос отца сорвался почти на крик. — Завтра, слышишь? Обязательно завтра! Ты понимаешь, что мать может не дожить до послезавтра?!
— Папа, скажи честно, что происходит? — спросила я едва слышно. — Почему тебе так важно именно завтра?
Он молчал.
— О чём ты говоришь? — наконец выдавил он. — Я просто переживаю за твою мать!
— Правда? — внутри всё вскипало от ярости. — Или ты больше волнуешься о десяти миллионах гривен?
Наступила такая тишина, будто связь оборвалась.
— Что… что ты сейчас сказала? — голос у него стал глухим и напряжённым.
— Десять миллионов, папа. Восемь-девять за квартиру и ещё пара за дачу. Так ведь вы с Остапом прикидывали?
— Откуда…
— Ты вчера не отключил телефон после разговора. Я слышала всё до последнего слова. И про фальшивые бумаги, и про нотариуса, которого вы купили, и про то, как легко меня можно обвести вокруг пальца.
Отец тяжело дышал в трубку.
— Елена… это совсем не так…
— А как тогда?! — я уже не могла сдержаться, голос сорвался на крик. — Ты хотел украсть у меня жильё! Квартиру, которую я выплачивала двадцать лет! Дачу от бабушки!
— Замолчи! — взревел он. — Ты ничего не понимаешь! У меня долги по уши! Меня могут прикончить!
— И ради этого ты готов был оставить нас с Дарыной без крыши над головой?! Это твоя отговорка?!
— Причём тут Дарына?! Я же её не трогал!
— Не трогал?! А где бы мы жили без квартиры?!
Он снова замолчал.
Я продолжила холодно:
— Знаешь что, папа… Квартира и дача уже переоформлены. Сегодня утром. На Дарыну.
— Что?.. Что ты сделала?!
— Всё теперь записано на мою дочь. Можешь звонить своему Остапу и сообщать: сделка отменяется.
В его голосе послышалась паника:
— Елена, подожди! Не руби с плеча! Давай спокойно поговорим… Я всё объясню…
— Объяснять будешь следователю, — ответила я спокойно. — Адвокат уже готовит заявление в полицию. У меня есть запись вашего разговора с Остапом.
Он замер:
— Какая ещё запись?! Этого не может быть!
— Может и есть. Я записала тогда… И сейчас тоже включен диктофон.
Отец выругался сквозь зубы:
— Ты пожалеешь об этом… Я твой отец! Как ты могла так поступить?!
Я усмехнулась сквозь слёзы:
— А ты как мог? Как мог задумать ограбление собственной дочери? Подделывать документы? Придумывать ложь про больную маму?
Он почти выкрикнул:
— Мне нужны были деньги!
Я закричала в ответ:
— Надо было просто попросить! Я бы помогла тебе! Всегда помогала! Но ты выбрал путь воровства!
Он зарычал:
— Да ты бы столько не дала никогда!
Я резко ответила:
— Конечно нет! Потому что это всё моё! Это моя жизнь!
В трубке снова повисло молчание. Потом он тихо спросил:
— Значит… ты действительно пойдёшь в полицию?
Я коротко ответила:
— Да.
Он произнёс глухо:
— Тебе плевать на то, что я сяду?
Я парировала мгновенно:
— А тебе было всё равно, что мы с Дарыной могли остаться без дома?
Долгая пауза.
Наконец он сказал устало:
― Делай как знаешь… Только помни: для меня ты больше не дочь.
― А для меня ты давно перестал быть отцом ― с того самого момента, когда решил предать меня ради денег.
Связь оборвалась ― он бросил трубку.
Я осталась сидеть на кухне одна перед окном: серый ноябрьский вечер навис над городом плотной пеленой облаков. Телефон лежал рядом на столе; диктофон продолжал фиксировать тишину комнаты.
Вошла Дарына и мягко обняла меня за плечи:
― Мамочка… Ты правильно поступила…
― Знаю… ― прошептала я еле слышно. ― Просто больно очень…
― Пойдём чай пить… С тортом… Я купила твой любимый ― «Наполеон».
Мы устроились на кухне вдвоём: пили горячий чай и ели сладкий торт вприкуску со словами поддержки и теплом друг друга рядом. Дарына рассказывала о занятиях в институте, о друзьях и планах на зимние каникулы; я слушала её внимательно, иногда кивая или улыбаясь краешком губ…
А внутри всё ещё горела боль от предательства.