Если бы лень включили в олимпийскую программу, мой муж Мирослав без труда забрал бы весь пьедестал, а затем ещё и подал бы протест — за то, что его вынудили подняться за медалями.
Я замерла в прихожей, крепко держа сумку с халатом, сменной обувью и последними крохами самообладания. Из гостиной донёсся протяжный, почти театральный вздох — так, наверное, прощается с жизнью раненый лебедь, а не здоровенный сорокалетний мужчина весом под девяносто килограммов, развалившийся на диване.
— Оксана, это ты? — голос Мирослава звучал так слабо, будто он страдал от редчайшей формы истощения. — Принеси воды. И бутерброд с той ветчиной, что ты вчера брала.
Я трудилась стоматологом в частной клинике. С утра и до самого вечера — сверление, пломбы, удаления, протезирование. Мои будни были наполнены чужой болью, капризами пациентов и стойким запахом антисептика. А день Мирослава проходил в «поисках себя». Судя по тому, что поиски неизменно велись на моём диване перед моим телевизором, экспедиция давно зашла в тупик.
По профессии он был плотником. Вернее, сам себя именовал «Мастером работы по живому дереву». Полгода назад его с громким скандалом выставили из престижной мастерской. По версии Мирослава, руководство «не оценило его концептуальное видение дубовой арки». Прораб выразился проще: «Испортил материала на триста тысяч и три часа из четырёх пил чай».
— Ветчина закончилась, Мирослав, — произнесла я, заходя в комнату. — Как и моё желание финансировать твой экзистенциальный кризис.
Он приподнялся на локте. На лице читалось уязвлённое величие — словно ему подали вино не той температуры.
— Ты стала бессердечной, Оксана. Эта стоматология вытравила в тебе женщину. А я, между прочим, сегодня размышлял.
— Надеюсь, обошлось без последствий? — сорвалось у меня.
— Очень смешно. Я думал о нашем будущем. Мне нужен старт. Резкий рывок. Я решил открыть собственную мастерскую.
Я медленно опустилась в кресло, ощущая, как усталость накрывает с головой.
— И во сколько оценивается твой «рывок»?
— Да сущие пустяки. Для начала — полмиллиона. Аренда, японские стамески, массив ясеня…
— Мирослав, — перебила я его тем самым мягким тоном, которым успокаиваю пациентов перед уколом. — Из инструментов у тебя только пульт от телевизора, и даже с ним ты управляешься посредственно. Какие стамески? Полгода ты не принёс в дом ни гривны. Живёшь в моей квартире, питаешься за мой счёт, а интернет, который уходит на ролики про рыбалку, оплачиваю тоже я.
Он резко сел. Щёки вспыхнули, взгляд стал колючим.
— Вот до чего дошло? Попрекаешь хлебом? Я ищу себя! Я творец! А ты… ты просто ремесленник. Сверлишь свои зубы. Тебе не понять размаха мысли.
В этот момент раздался звонок в дверь — настойчивый, долгий, требовательный. Так обычно приходят либо коллекторы, либо Ганна. Честно говоря, коллекторов я бы встретила теплее.
— Оксаночка, здравствуй, — бросила она на ходу и, даже не удостоив меня взглядом, устремилась к Мирославу. — Мирослав! Мирослав! Ты похудел! Осунулся! Глазки провалились!
Мирослав, чьи щёки были видны даже со спины, трагически закатил глаза.
— Ганна, меня здесь не ценят. Мне перекрывают кислород.
Я заметила, как Ганна медленно выпрямилась, и в её взгляде уже начинал разгораться боевой огонь. Сейчас прозвучит неизбежное: «Кто?!»