Случай подвернулся в субботу. Иван уехал в гараж возиться с машиной, а Ганна, разомлев после плотного обеда, уснула перед телевизором в гостиной. Она дремала с приоткрытым ртом, похрапывая. Та самая сумка стояла на полу возле дивана.
Люба понимала: копаться в чужих вещах — подло и неправильно. Нехорошо так поступать. Но стоило ей вспомнить разговор о «дурачках» и «кубышке», как угрызения совести притихли. Она бесшумно приблизилась к дивану.
Сумка оказалась увесистой. Внутри нашлись старые квитанции, пузырьки с корвалолом, клубок с вязанием и плотный сверток в целлофановом пакете. Люба осторожно вынула его и развернула.
Перед ней лежала старая советская сберкнижка. Впрочем, не просто книжка — она была вложена в современный пластиковый чехол, набитый чеками и банковскими выписками. Люба раскрыла ее. Последняя операция датировалась тремя днями ранее. Сумма остатка заставила ее несколько раз моргнуть.
Два миллиона четыреста тысяч гривен.
Она пролистала страницы. Пополнения вносились регулярно. Пенсия поступала на карту — выписка лежала тут же — и почти полностью сразу переводилась на этот счет. Плюс наличные через банкомат — видимо, те самые деньги, что Иван передавал «на лекарства» и «на жизнь».
Но под сберкнижкой обнаружилось еще кое-что. Договор купли-продажи земельного участка с домом. Совсем свежий, оформленный в прошлом месяце. И записан он был не на Ганну, а на ее дочь, племянницу Ивана, жившую в другом городе и, по семейной версии, тоже «еле сводившую концы с концами».
— Вот она какая, значит, «бедность», — тихо произнесла Люба.
Она быстро сфотографировала страницы сберкнижки и договор, после чего аккуратно сложила все обратно, завернула в пакет и вернула в сумку. Пальцы дрожали, но уже не от страха — скорее от предчувствия скорой развязки.
Вечером за ужином чувствовалось напряжение. Иван выглядел измотанным, Ганна — как обычно недовольной.
— Суп сегодня какой-то безвкусный, — заявила она, отодвигая тарелку. — Соли пожалела? Или мясо несвежее? Чую, изжога будет. Иван, у тебя мезим есть? Или дай денег, завтра сбегаю куплю, а то у меня закончился.
Люба спокойно положила ложку.
— Ганна, а зачем вам у Ивана деньги просить? Вы ведь можете снять со своей сберкнижки.
На кухне повисла глухая тишина. Ганна поперхнулась хлебом, глаза ее расширились.
— С какой еще… сберкнижки? Что ты несешь? Там копейки, «гробовые» на черный день! Пять тысяч всего!
— Пять тысяч? — Люба взяла телефон. — А я увидела почти два с половиной миллиона. И домик в деревне, который вы месяц назад оформили на дочь. Кстати, поздравляю с покупкой. Участок отличный, пятнадцать соток.
Иван переводил взгляд с жены на сестру. Он выглядел так, будто у него внезапно выбили почву из-под ног.
— Люба, о чем ты? Ганна, это правда?
Лицо Ганны покрылось красными пятнами. Она вскочила, задев стул.
— Ты копалась в моих вещах?! Воровка! Как ты посмела! Это вообще-то уголовное дело! Иван, ты слышишь? Твоя жена роется в моих сумках!
— Я искала чек за лекарства, которые мы вам покупали, чтобы оформить налоговый вычет, — спокойно солгала Люба. — И наткнулась случайно. Так что, Ганна? Может, расскажете брату, как вам тяжело живется? Как вы просите у него на таблетки, а сами миллионы откладываете?
— Это не твои деньги! — взвизгнула Ганна. — Я всю жизнь копила! Во всем себе отказывала!
— В чем вы себе отказывали последние два месяца? — жестко спросила Люба. — В еде? Мы вас кормим. В жилье? Вы живете у нас бесплатно. В лекарствах? Иван все покупает. Вы живете за наш счет, чтобы собрать капитал для дочери, которая даже не звонит дяде поздравить с днем рождения!
Иван медленно поднялся. Он побледнел.
— Ганна… — голос его дрожал. — Ты говорила, что тебе есть нечего. Что пенсии не хватает. Я Василию долг не вернул, чтобы тебе на таблетки дать. А ты…
— А что я?! — Ганна перешла в наступление. — Я мать! Я думаю о своем ребенке! А вы тут ни в чем себе не отказываете! Две зарплаты, просторная квартира, машина! Вам что, жалко куска хлеба для родной сестры? Да, копила! Потому что никто мне стакан воды не подаст, кроме дочери!