Обуваться он не стал — просто втиснулся в туфли, смяв задники, хотя при других обстоятельствах и под страхом смерти не позволил бы себе подобного.
— Ты ещё пожалеешь, Ганна! — выкрикнул он уже от двери, но голос предательски сорвался на визг. — Завтра же приползёшь за деньгами! Не получишь ни копейки, слышишь? Ни гривны! С голоду подохнете!
— Ключи, — спокойно напомнила Ганна, не сходя с места. Она стояла в проёме спальни, скрестив руки на груди, и казалась сейчас величественнее любой статуи.
Дмитрий застыл. Его лицо перекосилось от ярости и бессилия. Порывшись в кармане брюк, он вытащил связку ключей и с силой бросил их на пол. Металл ударился о кафель с резким звоном, который эхом отозвался в голове.
— Подавись! — процедил он сквозь зубы.
Дверь захлопнулась с такой силой, что со стены в коридоре сорвалась старая фотография. Стекло треснуло поперёк лиц молодых супругов тонкой линией трещины. Повисла тишина — плотная и глухая, как после взрыва: пыль ещё витает в воздухе, но живые уже начинают осознавать своё спасение.
Ганна медленно подошла к входной двери. Руки её были спокойны. Она повернула замок дважды, затем повесила цепочку и после короткой паузы защёлкнула верхнюю задвижку. Металлический щелчок прозвучал как точка в давно назревшем разговоре. Только теперь она позволила себе выдохнуть.
Ноги подкосились неожиданно. Женщина опустилась на пол у самой двери рядом с ключами. Она сидела прямо на холодной плитке в потёртом халате с размазанной косметикой на лице и прислушивалась к гулу крови у себя в ушах. Казалось бы — сейчас должны хлынуть слёзы: горькие рыдания по десяти годам жизни рядом с человеком, чьё эго она холила вместо собственного «я». Но слёз не было. Вместо них внутри разливалась странная лёгкость.
Будто кто-то снял с неё тяжёлый рюкзак из камней — тот самый груз, который она носила так долго, что уже забыла ощущение прямой спины.
Из-за двери детской осторожно выглянул старший сын — десятилетний Матвей. В руках у него был планшет без звука.
— Мам? — негромко позвал он. — Папа ушёл?
Ганна подняла взгляд на сына. В его глазах читалось не испуг — скорее тихое облегчение и робкая надежда. Дети слышат всё раньше взрослых; они чувствуют правду до того момента, как её произнесут вслух.
— Ушёл, Матвей… Надолго ушёл… — ответила она устало и начала подниматься с пола при помощи руки.
— Вы ругались? — спросил мальчик нерешительно.
— Нет… Мы договорились… — Ганна грустно улыбнулась и подошла к сыну ближе, ласково растрепав ему волосы рукой. — Всё хорошо теперь… Идите играть… Вы голодные?
— Не очень… Лешка просит мультики включить… Можно?
— Сегодня можно всё…
Она проводила сына обратно в комнату и направилась к спальне. Там царил беспорядок: разбитый утюг валялся среди игрушек; белая рубашка лежала на полу как символ её прежнего подчинения чужим требованиям. Ганна подняла рубашку: ткань была добротной и приятной на ощупь… Она посмотрела на угол воротника – тот самый залом исчез сам собой…
«Вот из-за этого…» – подумала она с горечью у губах – «Вся жизнь пошла прахом из-за пары миллиметров ткани».
Сжав рубашку комком в руке без колебаний бросила её прямо в мусорное ведро под столом мужа; следом туда же отправился разбитый утюг – его керамическая подошва глухо стукнулась о дно корзины.
Ганна подошла к зеркалу: из отражения смотрела женщина с усталым лицом – круги под глазами да следы помады по щекам… Но глаза её светились ярким огнём – тем самым пламенем внутри неё самой, которое Дмитрий годами пытался погасить своим равнодушием – безуспешно…
— Ну здравствуй… Ганна… Давно не виделись… — прошептала она своему отражению почти шутливо…
Затем направилась в ванную комнату: включив воду посильнее стала умываться долго и тщательно – смывая остатки макияжа вместе со страхами перед будущим и чувством собственной виноватости за чужие поступки… Холодная вода жгла кожу приятно – возвращая ей ясность мыслей… Денег немного? Да… Будет трудно? Конечно… Но теперь ей легче: ведь больше не нужно тащить чужую тяжесть…
Вернувшись из ванной комнаты она пошла прямиком на кухню… Поставила чайник греться… Обыденное действие вдруг обрело новый смысл: это был ЕЁ чайник… ЕЁ кухня… ЕЁ вечер…
Никто больше не войдёт сюда через минуту со скривленным лицом спрашивая про крошки или жалуясь на пересоленный суп…
Чайник весело засвистел; Ганна налила кипяток в свою любимую большую кружку (ту самую которую Дмитрий называл «ведром»), добавила пакетик чая да ложку сахара…
Сев у окна она смотрела вдаль: огни ночного города мерцали за стеклом; где-то там сейчас метался её бывший муж – злой да полный планов мести…
Но он остался там – за пределами этой квартиры…
А здесь было тепло…
И тихо…
Она сделала первый глоток чая: горячий напиток оказался сладким да крепким… И впервые за долгие годы во вкусе его не чувствовалась горечь обид…
В кармане халата тихо звякнул телефон…
На экране высветилось сообщение от Тимошенко:
«Ганн? Вы где? Мы уже садимся ужинать… Дмитрий трубку не берёт».
Ганна усмехнулась едва заметно…
Медленно набрала ответ:
«Мы не придём. Хорошего вечера».
Нажала «отправить» и выключила телефон полностью…
Экран погас отразив спокойное лицо женщины…
Она откинулась назад на спинку стула…
Закрыла глаза…
И просто слушала тишину своего собственного дома…
Того самого дома,
в котором больше нечего бояться…
Настоящая жизнь только начиналась —
сложная,
непредсказуемая,
но наконец-то своя собственная…