Мария проснулась от пронизывающего холода. Её поношенная куртка, давно превратившаяся в бесформенную тряпицу, уже не спасала от стужи. Осень окончательно вступила в свои права: ночи вытянулись, ветер стал резким и колючим, а даже под крышей заброшенного чердака стоял ледяной воздух. Зимой здесь и вовсе не выжить… но идти Марии было некуда. В приют её не принимают — мешает судимость. С работой та же история: стоит работодателю узнать, что она сидела, как выражение лица мгновенно меняется и разговор обрывается. Будто на ней клеймо — «чужая».
Напротив крохотного окна её временного убежища сиял огромный рекламный экран: мелькали яркие ролики, вспыхивали баннеры, звучали навязчивые мелодии. Всё это напоминало о другой реальности — шумной, светлой, тёплой. Она словно была на расстоянии вытянутой руки, но оставалась недосягаемой. В углу табло отображалось время — именно из‑за этого Мария и облюбовала чердак. Хоть какая‑то возможность следить за часами. Сейчас показывало 8:20.
Она пошарила по карманам и вытащила несколько смятых монет. Должно хватить на булочку и кефир — скромный, но всё же завтрак. Плеснув на лицо воды из бутылки, быстро умылась. Короткие волосы торчали в разные стороны, и она попыталась пригладить их ладонью. Мария старалась не запускать себя: при случае стирала одежду, чистила обувь тряпкой или веточкой. Ей важно было сохранить хотя бы внешнюю аккуратность — ощущение, что она всё ещё человек, а не тень.
Возле магазина, у мусорных баков, уже копошились бездомные. Они перебирали коробки, вытаскивали какие‑то вещи, о чём‑то переговаривались. Мария невольно поёжилась — неужели скоро и ей придётся стать одной из них? Пока она держалась. Бралась за случайные подработки, где удавалось. Но кто захочет связываться с «зэчкой», как их презрительно называют? Лишь редкие заработки не давали ей окончательно скатиться в нищету.
Купив кефир и булочку, Мария устроилась на скамейке и стала есть, растягивая каждый кусочек. Тёплая сдоба показалась почти роскошью. Мысли вернулись к одному: а не сходить ли сегодня к дворнику Герману? За ночь листвы намело столько, что одному ему точно не управиться. «Попрошу помощи. Вдруг даст работу», — решила она и направилась к переходу.
Но едва приблизилась к «зебре», как сердце ухнуло вниз: девочка лет десяти мчалась на самокате прямо на красный свет. С другой стороны с ревом приближался грузовик, водитель отчаянно сигналил. Ребёнок в наушниках — ничего не слышит.
— Эй! — крикнула Мария, но реакции не последовало.
Не раздумывая, она рванулась вперёд, схватила девочку за куртку и резко дёрнула назад. Та упала к её ногам, а самокат в тот же миг оказался под колёсами машины. Раздался треск, скрежет — пластик разлетелся осколками.
— Ты куда неслась? Сигналов не слышала? — тяжело дыша, выговаривала Мария.
— Нет… Я музыку слушала… — прошептала девочка, и глаза её наполнились слезами.
— Ладно, не плачь. Испугалась — это понятно. Самокат жалко?
— Угу… Но папа мне хоть сто таких купит. Дело не в нём…
— Давай познакомимся. Я — Мария. А тебя как зовут?
— Ярина…
— Вот и отлично, Ярина, уже познакомились. А теперь я провожу тебя домой. Не хватало ещё раз под машину выскочить.
Ярина жила неподалёку — всего в трёх кварталах. Шли молча: девочка всё ещё не могла прийти в себя. Наконец остановились у большого особняка с высоким забором и домофоном. У ворот дежурил охранник — крепкий мужчина в форме.
Девочка нажала кнопку, створки плавно распахнулись. Ярина вошла во двор, но охранник заслонил дорогу Марии.
— Она со мной, Назар, — твёрдо произнесла Ярина, и тот, нехотя отступив, позволил пройти.
— Папа дома? — спросила она и, услышав ответ, обернулась к Марии: — Подождите здесь, пожалуйста. Я сейчас.
Мария хотела было уйти, но решимость во взгляде Ярины остановила её. Она осталась у ворот, теребя рукав своей куртки и остро ощущая себя чужой.