— Твоя, моя, — Леся взяла чашку, покрутила её в пальцах и отставила на подоконник, чуть поодаль. Движение было едва заметным, почти будничным. Но именно оно будто сдвинуло что-то внутри Дарины — тихо, как начинает осыпаться склон перед обвалом. — У тебя всё «моё». Индивидуалистка. Тарас вот никогда таким не был. Он всегда думал о семье, о доме. А ты — только свои чашки расставляешь.
— Что?
— Поставьте чашку обратно, пожалуйста.
Свекровь посмотрела на неё. В её взгляде мелькнуло не раздражение — скорее изумление хищника, привыкшего к неподвижной добыче.
— Что ты сказала?
— Я попросила вернуть мою чашку на место. — Дарина говорила ровно, не повышая тона. Она боялась, что стоит ей сорваться — и внутри что-то лопнет, а дальше всё покатится непредсказуемо. — Вы пришли ко мне домой. Я вам рада. Но чашку, пожалуйста, поставьте обратно.
Леся неторопливо, подчеркнуто медленно вернула чашку на стол. И тут же заговорила — привычным, спокойным голосом, который пугал сильнее любого крика:
— Вот, значит, как теперь. Выходит, в собственной семье я — посторонняя. Я сына вырастила, всю жизнь ему отдала, квартиру вам оставила, а мне тут указывают, куда ставить чашки. Ты вообще понимаешь, кто ты и кто я?
— Понимаю, — ответила Дарина. — Вы мама Тараса. И я вас за это уважаю. Но я его жена. И это ещё и мой дом.
— Твой дом! — в голосе свекрови зазвенел металл. — Да ты сюда пришла с одной сумкой! Ни имущества, ни опоры — и уже «мой дом». Ты хоть осознаёшь, что Тарас без меня бы никогда…
— Леся.
— Что — Леся?! — впервые за всё время их знакомства свекровь сорвалась на крик. — Ты мне рот затыкаешь?
— Нет, — Дарина выдержала её взгляд. В ушах стоял гул, сердце колотилось так, что, казалось, его слышно по всей квартире. — Я просто хочу сказать вам кое-что. Один раз. Спокойно.
Леся замолчала — то ли от неожиданности, то ли уловив в голосе невестки непривычную твёрдость.
— Шесть лет, — начала Дарина. — Шесть лет я слышу, что я никудышная хозяйка, плохая жена, что стараюсь недостаточно, что я холодная, что думаю только о себе. Шесть лет я молчала, потому что верила: раз вы так говорите, значит, в этом есть правда. Я искала в себе этот изъян, Леся. Долго искала. И знаете что?
— Что? — тихо спросила свекровь.
— Не нашла. Я готовлю. Я убираю. Я работаю. Я люблю вашего сына. Для вас этого мало — я понимаю. Но для меня этого достаточно. И больше я не намерена оправдываться за то, что живу не так, как вам хотелось бы.
Тишина легла на кухню, как внезапный снег — мягко и глухо.
Леся стояла посреди комнаты. Немолодая женщина с усталым лицом и руками, слишком многое пережившими — это читалось даже сейчас.
Дарина вдруг подумала: а ведь её тоже кто-то ломал.