Дарина вдруг поймала себя на мысли: ведь и её когда-то ломали. В другой жизни, иными словами, в совсем иных обстоятельствах. И она тогда надломилась — застыла, словно окаменела. С тех пор по-другому просто не умела.
Эта догадка не принесла ей примирения с тем, что происходило. Но многое стало яснее.
— Я пойду, — произнесла Леся. В её голосе не было ни злости, ни обиды. Он звучал непривычно — ровно и отчуждённо.
В прихожей она неспешно оделась. Подняла с пола шарф, который сама же уронила, аккуратно обвила им шею. Дарина стояла в проёме кухни и молча наблюдала.
— Тарасу скажу, — бросила Леся уже у самой двери. Это должно было прозвучать как предупреждение.
— Я сама ему скажу, — спокойно ответила Дарина. — Вечером.
Дверь захлопнулась. Дарина прислонилась к стене и медленно опустилась на пол — не из-за слабости, просто ноги вдруг стали ватными. Она сидела на холодном паркете, глядя в потолок, и ощущала, как внутри что-то осторожно выпрямляется. Словно ветку, которую долго держали согнутой, наконец отпустили.
Тарас вернулся около восьми. Увидел жену за столом — с той самой чашкой в голубой горошек, с непривычно спокойным выражением лица — и сразу понял: что-то изменилось. Он не испугался. Просто осознал это.
— Мама звонила, — сказал он, устраиваясь напротив.
— Знаю.
— Она расстроена.
— Я тоже была расстроена. Шесть лет подряд.
Тарас замолчал. Он смотрел на Дарину так, будто только сейчас разглядел её по-настоящему — или, наоборот, позволил себе признать то, что давно понимал.
— Я трус, — неожиданно произнёс он.
Дарина подняла на него взгляд.
— Я всё видел. И ничего не говорил. Так было проще. Мама всегда вела себя так, я привык. Думал, и ты привыкнешь. — Он покачал головой. — Это было неправильно. Всё, что я делал, — неправильно.
— Да, — ответила Дарина. Без жестокости. Просто констатируя факт.
— И что теперь?
Она обхватила ладонями свою тёплую чашку в голубой горошек.
— Теперь решать тебе, Тарас. Я своё решение уже приняла: больше не стану уменьшать себя ради чужого удобства. Ни ради неё. Ни ради тебя. Ни даже ради самой себя. А что будет дальше с нами — зависит от тебя.
Он долго не находил слов. За окном тихо падал снег — первый в этом году, мягкий и немного растерянный, будто сам сомневался, вовремя ли появился.
— Я позвоню маме завтра, — наконец сказал Тарас. — И поговорю с ней серьёзно.
— Хорошо, — кивнула Дарина.
— Ты мне веришь?
Она задумалась — по-настоящему, не ради его спокойствия, а чтобы честно ответить себе.
— Я хочу верить, — сказала она. — И это уже немало.
Тарас кивнул, поднялся и подошёл к окну, долго глядя на падающий снег. Дарина осталась за столом, размышляя о границах. Их не видно со стороны. Никто не замечает, как ты их выстраиваешь. Но внутри точно знаешь: вот здесь — твоя территория, и дальше ты не позволишь заходить. Не из злости. Просто потому, что право быть собой никто не вручал — и отнять его тоже никто не вправе.
Снег всё шёл. Дарина допила чай.