Он произнёс это, глядя на меня с такой яростью, словно перед ним стоял заклятый враг. Фразы, вложенные взрослыми в детский рот, били больнее любой пощёчины. Я пыталась поговорить с бывшим мужем, но в ответ слышала лишь беспомощное: «Ребёнок сам не хочет, я ни при чём». Свекровь, с которой раньше у нас были вполне тёплые отношения, теперь даже не открывала мне дверь.
Я обратилась в суд. Писала заявления, собираала характеристики, приносила справки. Мирона вызывали к инспектору, и он, не поднимая глаз, тихо твердил: «Не хочу к ней, она меня обзывала и не кормила». Разумеется, ничего подобного не происходило, но десятилетнему мальчику было легче повторять то, что внушили дома, чем признаться во лжи.
Судья — женщина с усталым, потухшим взглядом — сказала мне тогда: «Материнская любовь, милая, требует терпения. Не давите. Если будете настаивать, можете окончательно надломить ребёнка. Дайте ему время. Рано или поздно истина всё равно даст о себе знать».
Выстоять мне помогла только работа. Я с головой погрузилась в неё: писала статьи, правила чужие тексты, соглашалась на любые заказы. Ночами, когда пальцы стучали по клавиатуре, я запрещала себе плакать. Каждый год первого сентября я приходила к школе и, прячась за деревьями, украдкой наблюдала, как он идёт с букетом. Видела, как он взрослеет, как меняется его осанка и шаг.
А однажды он просто исчез. Они переехали. Я сходила с ума от неизвестности, пока через общих знакомых не узнала, что бывший муж получил хорошую должность в другом городе.
Я перестала бороться. Осталось только ждать. Ждать, когда тот маленький мальчик внутри него вспомнит, как мы лепили снеговиков во дворе и как я сидела у его кровати, когда у него была ангина.
Так началась следующая глава моей жизни.