Дом пах древесной стружкой и духами Марьяны — флакон с потёртым бантом по-прежнему стоял на трюмо. Евгений швырнул мою сумку на диван, застеленный вязаным покрывалом — точно таким, какое когда-то связала мама для моей куклы.
— Тут и будешь ночевать, — кивнул он в сторону печки, где догорали берёзовые поленья. — Удобств немного: туалет во дворе, воду греем в котле. Не хоромы, зато сухо.
Он разворачивал газету с гвоздями на столе, когда я спросила: «Надолго?». Бумага зашелестела резче обычного.
— Пока не придёшь в себя. Пока не осознаешь, что пути назад нет. — Он выдернул гвоздь из доски с тем же усилием, как будто вырывал больной зуб. — Твоя мать просила приглядеть… Не успел… — Голос сорвался и перешёл в кашель.
На полке над печкой стояла фотография: мне семь лет, я на плечах у дяди, а мама машет подсолнухом снизу вверх, будто прячется от солнца. Стекло треснуло ровно по линии горизонта.
— Людмила… Василий… — начала я было говорить, но Евгений со стуком опустил гаечный ключ на стол — банка с болтами дрогнула.
— С кочегаром договорился. Если твой рыцарь на белом жигуле заявится… — Он обернулся; отблески огня плясали в морщинах у глаз. — Попробуешь сбежать — запру в сарае.
Я молча кивнула.
Ночью сквозняк под дверью приносил воспоминания: Людмила с осколками разбитой вазы под ногами; Василий за столом с яйцом и жирным пятном на рубашке; всё это просачивалось сквозь щели перегородки между мной и храпящим дядей.
Утром он поставил передо мной жестяную кружку чая и положил ключ от сарая.
— Там найдёшь лопаты, краску да твои старые вещи. И подсолнухи в банках… Марьяна… — имя застряло у него в горле.
Звонки начинались ровно в восемь утра. Людмила сверяла время точно как артобстрел: чтобы после третьего гудка её голос звучал безупречно натренированным тоном:
— Ты хоть представляешь, что соседи говорят? Муж голодный сидит! Бельё мятое! Ты же обещала…
Я молчала и смотрела вверх: трещины на потолке сходились к центру паутинообразным узором вокруг мёртвого паука. В такие моменты Евгений громко щёлкал семечки у печки и сплёвывал шелуху прямо в консервную банку.
На четвёртый день позвонил Василий. Его дыхание звучало так тяжело, словно он давил сигарету пальцами:
— Дарин… ты заигралась. Возвращайся домой пока…
— Пока что? — перебил его дядя и схватил трубку рукой с закатанным рукавом замасленной футболки. — Пока не пригрозишь? Или ударить снова собрался? Или ещё раз обчистить?
Ответа не последовало; трубка молчала напряжённо. Евгений ткнул пальцем по экрану телефона:
— Видишь эту кнопку? Красная такая. Жми смело.
Он показал мне, как блокировать номера, но звонки продолжали поступать через чужие телефоны: Орися звонила с неизвестного номера; брат Людмилы выходил на связь через таксофон возле вокзала. Каждый раз после этих разговоров я гладила корешок маминого дневника — страницы пахли полынью и горечью прошлых лет.
На седьмое утро дядя принёс из сарая деревянный ящик с рассадой.
— Это твои семечки были когда-то, помнишь? Вот они проросли теперь… Только не вздумай обозвать их сорняками!
Мы расставили горшочки вдоль подоконника там же, где раньше Марьяна сушила зверобойные пучки. Солнечные зайчики прыгали по листьям молодых ростков; я вдруг осознала: уже три дня ни разу не проверяла почтовый ящик ради чеков или писем.
Вечером Людмила дозвонилась через соседку дяди – глухую Наталью:
— Ты разрушила нашу семью! – визжала она так пронзительно, что даже Евгений вздрогнул и выронил гаечный ключ из рук. – Вернёшься ползать! Услышала?! Ползать!
Я подняла трубку дрожащими пальцами; сквозь шум крови прорвался голос из дневника Марьяны: «Страх – это сорняк… Вырывай его вместе с корнем».
— Людмила… – сказала я спокойно и посмотрела на подсолнухи у окна. – Ваш ростбиф пригорел окончательно… Поищите себе новую кухарку.
Евгений фыркнул коротко – будто чихнул от пыли словесного взрыва Натальи по ту сторону провода про «грех» да «молодёжь». Но я уже клала трубку обратно и перекрывала ледяную воду из крана до упора.
Утром кто-то постучал в дверь. Дядя вышел настороженно с ломом наперевес – но это был всего лишь почтальон с бандеролью под мышкой. Внутри лежали три новые тарелки с клубникой – завернутые в газету со старым маминым кроссвордом.
— Себе заказал вроде бы… – буркнул Евгений неловко, но разрешил поставить одну рядом со своей кружкой «Лучшему брату».
Людмила звонила ещё дважды после этого случая; последний звонок был коротким:
— Василий подаёт документы на развод… Сам принесёт бумаги…
Голос её дрогнул неожиданно – словно поскользнулся где-то внутри неё самой…
Евгений выложил передо мной пачку купюр – перевязанных старой резинкой от косички Марьяны: рыжей да выцветшей от времени ниткой памяти…
Деньги пахли бензином вперемешку со сладостью мятных леденцов из его курточного кармана:
— Бери…
– Найдёшь работу – вернёшь потом… С процентами даже! – уголок губ задрожал лёгкой улыбкой под седыми щетинами бороды.– Лет двадцать копить будешь минимум…
Квартиру удалось найти над пекарней; по утрам там витало облако тёплого дрожжевого пара… Ярина была хозяйкой заведения – женщина крепкая да ладная руками как у самого Евгения: всё те же масляные трещины да мозоли труда…
По вечерам пекарня стихала до шороха муки; тогда я садилась читать дневник матери при свете фонаря за окном… На странице от 12 мая было записано рукой Марьяны: «Евгений говорит: смелость — это посадить подсолнух даже если завтра будет мороз». Ниже осталось пятно чая — похожее формой на крыло птицы…
Однажды пришло письмо без маркировки — только обратный адрес был выведен золотыми чернилами… Внутри лежало фото Василия рядом с девушкой — её туфли сияли ярче моих прежних надежд…
На обороте было написано всего три слова: «Ты была предупреждена».