Я вложила фотографию в рамку нового зеркала — того самого, что купила после третьей зарплаты. Теперь их улыбки отражались вверх ногами, пока я собирала волосы в косу перед выходом на смену.
Пекарня дышала теплом, как огромная кошка, свернувшаяся в сердце города. По утрам я месила тесто, стараясь повторить движения старшего пекаря — точные и почти церемониальные. Мука въедалась в кожу и смешивалась с потом, и мне казалось, что белые полосы на руках напоминают морщины Марьяны — те самые, что выглядывали из-под платка, когда она готовила пироги.
Зарплаты хватало на самое необходимое: хлеб, чай и билет до дачи. Каждую субботу в пять утра я садилась в автобус с корзинкой булочек на коленях — Евгению они заменяли сигареты. Водитель, седой мужчина с отметинами на щеках от юношеских прыщей, уже знал мою остановку:
— Опять к тому чудаковатому отшельнику? — усмехался он, принимая гривны.
Дача встречала запахом прелых яблок и тихой надеждой. Георгины, которые я высадила ещё в первую поездку весной, пробивались сквозь бурьян — кривые стебли тянулись к свету с упрямством. В сарае по-прежнему лежал ржавый ключ, а у крыльца торчал осколок тарелки — будто часть мозаики в цементе.
Евгений ждал меня у двери с ведрами краски:
— Поможешь крышу заделывать.
Мы трудились молча: он забивал щели паклей между досками крыши, а я перекапывала грядки там, где когда-то Людмила требовала «приличных» роз. Из земли то и дело появлялись обломки: пуговица от маминого платья Марьяны, кольцо от занавески или кусочек зеркала — того самого, где отражалось моё свадебное платье.
— Выбрасывай это барахло! — ворчал Евгений всякий раз, как замечал меня за тем делом.
— Нет уж… — отвечала я спокойно и складывала находки в жестяную коробку из-под печенья. — Это теперь мой личный антиквариат.
К вечеру солнце клонилось к лесу; мы пили чай из сервиза Марьяны — того самого набора чашек с позолотой по краям, который Евгений однажды нашёл под кроватью в старом сундуке. Его грубые руки дрожали при каждом глотке чая из тонкого фарфора — но ни одна чашка не разбилась.
— Людмила звонила… — сказала я однажды за чаем и наблюдала за тем, как он вылавливает ложкой чаинки со дна кружки.
— Мёртвые часто навещают во сне… — буркнул он и вылил остаток чая под георгины. — Поливай лучше их.
В понедельник утром у двери пекарни меня ждал свёрток. Внутри оказался дневник Марьяны; его обернули газетной страницей с моей фотографией под заголовком «Новая жизнь старой пекарни». На полях чужим почерком было написано: «Открой страницу 34».
Там между рецептом яблочного варенья и списком дел по даче красными чернилами значилось:
«Страх просеивай как муку. Остатки выбрасывай ветру. А тесто замешивай смело».
Я прикрепила этот лист над рабочим столом для замеса теста. Старший пекарь проходил мимо и хмыкнул:
— Умно сказано! Это ты придумала?
— Наследство досталось… — ответила я и бросила щепотку корицы в миску с тестом.
На следующую субботу автобус снова привёз меня к даче; Евгений сидел на заборе с букетом тёмных георгинов:
— Твои… Расцвели наконец-то… — сказал он тихо и отвёл взгляд.
Мы молча смотрели на то, как первый осенний ветер раскачивает цветы; их тени плясали по стене словно балетные силуэты.
— Завтра привезу краску для забора… Синюю возьму… Как твои глаза…
Автобус тронулся обратно; я крепко держала лепесток георгина в кармане пальто – плотный на ощупь словно кусочек прошлого. Но теперь вместе с ключами от сарая у меня были ещё одни – от квартиры над пекарней. Там на подоконнике стоял подсолнух – готовый распуститься во второй раз.
Георгины возле дачи расцвели во всей своей бархатной красе – бордовые прожилки будто вышиты рукой Марьяны её любимой иглой. Я ставила банку с ними у окна пекарни – покупатели интересовались:
— Что за сорт такой?
Я лишь кивала им без объяснений: даже сорняк может быть королевским цветком…
Мужчину звали Ростислав. Он приходил каждую среду ровно в 8:15 за ржаным хлебом… И однажды протянул через прилавок горшочек:
— У вас тут светлее… Может приютите подсолнух?
Мы не ходили вместе по кафе или кинотеатрам… Он просто помогал чинить печь после того случая с кирпичной кладкой (Евгений тогда якобы «случайно» её повредил). Приносил доски для грядок… пил чай молча рядом со мной… А однажды спросил:
— Почему не красишь ногти?
Я показала руки – белые прожилки муки въелись намертво…
— Красиво… Похоже на карту дорог…
На пятом году работы удалось купить квартиру – небольшую однушку с балконом над заброшенным сквериком. Ростислав пришёл туда первым делом с мешком земли:
— Здесь будут подсолнухи… До самой крыши вырастут!
— Ты уверен? – спросила я тогда…
Он достал из кармана три семечки… завернутых в чеки из нашей пекарни…
Людмила умерла прошлой зимой… Василий прислал открытку без марки – так же как раньше… Я бросила её прямо в печь среди пирогов… Пламя лизало строчку из дневника Марьяны: «Семена прорастают даже сквозь пепел».
На новоселье Евгений привёз коробку маминых тарелок – нашёл их где-то наверху чердака…
— Выбирай любую! – сказал он бодро…
Но я взяла ту самую – со сколом по краю… склеенную когда-то белком…
Ростислав стоит сейчас на балконе… копает лунки под семена подсолнуха… Рубашка его развевается ветром – не глаженая вся да ещё запачканная мукой…
Он никогда не предлагал выйти замуж или завести детей… Просто однажды посмотрел на мои осколки из жестяной коробочки…
И сказал:
— Из них можно сложить мозаику… Хочешь?
Евгений снова напоминает про покраску забора… Но теперь уже синей краской… Цвета грозового неба… цвета свободы…
А подсолнухи ночью будто вытянулись выше прежнего…