Богдан поперхнулся. Кусочек «итальянского спасения» застрял у него в горле, где-то на уровне кадыка. Лицо его налилось краской, он судорожно потянулся к стакану с водой и выпучил глаза.
— Это… это по итальянской технологии! — с трудом выговорил он, наконец проглотив. — Ты опять со своей Википедией лезешь!
Сейчас он напоминал надутого индюка, которого внезапно попросили спеть как петух.
У Натальи в кармане коротко завибрировал телефон. Один раз. Потом снова. И ещё раз. Это показалось странным — обычно в это время приходили только рекламные сообщения от магазинов сантехники. Она незаметно вытащила смартфон из-под стола.
Сообщение пришло от известного аукционного дома (филиал в Киеве).
«Уважаемая Наталья! Примите поздравления. Лот №42 — эскиз Казимира Малевича, найденный вами среди семейных бумаг, — успешно реализован. Финальная цена превысила предварительную оценку в шесть раз. Сумма к зачислению после удержания комиссии составляет…»
Наталья моргнула. Взглянула на цифру и моргнула снова. Количество нулей напоминало очередь за колбасой во времена перестройки — длинную и внушающую благоговейный ужас. Тот самый пожелтевший рисунок, который бабушка из Ржищева использовала как закладку для поваренной книги, оказался не детским каракулем, а утраченной супрематической работой.
— Мам, можно мне ещё кусочек торта? — тихий голос Виктории вывел Наталью из оцепенения.
Богдан сразу встрепенулся. Он обожал поучать Викторию, особенно когда были слушатели.
— Виктория, — произнёс он с нажимом и отложил вилку с металлическим звуком о тарелку. — Ты уже съела кусок торта. Ты вообще представляешь себе его цену? Это эксклюзивная кондитерская работа! Я вкалываю по двенадцать часов в день, чтобы ты могла есть сладкое, а ты не знаешь меры! В твоём возрасте пора думать о фигуре и самоконтроле! Ты здесь временно и должна вести себя соответственно: аппетит у тебя должен быть скромным!
Губы Виктории задрожали. Она медленно положила ложку обратно на тарелку, опустила взгляд вниз; по щеке скатилась тяжёлая слеза. Она привыкла чувствовать себя лишней — как ненужное приложение к чужой жизни в этом доме с евроремонтом: всегда лишняя, всегда неудобная тень на фоне чужого благополучия.
Она съёжилась всем телом, будто предчувствуя удар или окрик; старалась исчезнуть из поля зрения.
Внутри Натальи что-то щёлкнуло — негромко, но отчётливо: как будто защёлкнулся затвор винтовки где-то глубоко внутри неё самой. Жалость к дочери переплелась с ледяной яростью; но внешне она осталась невозмутимой.
— Богдан… — мягко произнесла Наталья.