— Мама. Это ты? — его голос прозвучал глухо и отстранённо, словно исходил от постороннего человека.
Нина Сергеевна отложила чашку. Она едва заметно пожала плечами — лёгкое, почти невесомое движение, наполненное обезоруживающим цинизмом. В её взгляде не было ни злобы, ни сожаления. Только непоколебимая уверенность в собственной правоте.
— Я. — спокойно ответила она. — Она тебе не пара, Игорь. Я лишь немного ускорила неизбежный процесс.
Её слова — «я лишь немного ускорила неизбежный процесс» — обрушились на Игоря, словно глухая тишина, заполнившая его изнутри. Они не взбудоражили воздух, не прозвучали как оправдание. Это была констатация факта, сухая и деловая, как заключение патологоанатома. На мгновение он перестал дышать. Холод, охвативший его в машине, сменился обжигающей волной, взметнувшейся изнутри и грозящей сжечь его дотла. Тихий, уютный мир материнской кухни сжался до размеров арены для гладиаторских боёв. И он оказался на этой арене безоружен.
И вдруг плотина дала трещину. Спокойствие упало с него, словно маска. Голос, которым он заговорил, был ему чужд — хриплый, срывающийся, полный первобытного гнева.
— Зачем ты с моего телефона написала моей жене все эти гадости, мама?! Ты совсем с ума сошла? Или всегда была такой?!
Крик ударился о стены, украшенные весёлыми обоями в цветочек, и растворился в них, не оставив ни отголоска. Нина Сергеевна даже не вздрогнула. Она сделала маленький глоток чая, поставила чашку на блюдце с идеальной точностью, не издав ни звука. Этот её жест, это спокойствие перед лицом его бури было страшнее любого ответного крика. — Не кричи, Игорь. Крик — оружие слабых. А я растила тебя сильным. Сильным, пока она не начала превращать тебя… вот в это. Послушную домашнюю собачку.
Она говорила ровно, почти наставительно, словно объясняя нерадивому ученику прописную истину.
— И я не сошла с ума. В отличие от тебя, я вижу всё ясно. Я замечаю, как она смотрит на тебя. Не как на мужчину, не как на опору. А как на удобный предмет. Как на проект, который можно подстроить под себя, переделать, а когда надоест — заменить. Ты перестал звонить просто так. Ты стал покупать ей бессмысленные дорогие подарки, забывая, что у твоей матери скоро день рождения. Ты смеёшься над её глупыми шутками. Это не ты, Игорь. Это её версия тебя. И я просто помогла избавиться от этой плохой копии.
Он смотрел на неё и чувствовал, будто видит впервые. Не мать, пекущую ему пироги и читающую сказки на ночь, а совершенно чужого, холодного и расчётливого человека.
— Помогла? Ты это называешь помощью?! Ты взломала мой телефон, вторглась в мою личную жизнь, унизила мою жену от моего имени! Ты разрушила мою семью!
— Семью? — она усмехнулась, но уголки её губ даже не дрогнули. — Не преувеличивай. Семья — это там, где тебя делают лучше. Где тебя любят безусловно. А не там, где лепят удобного мужа, который должен соответствовать картинке из модного журнала. Я просто вскрыла нарыв, сынок. Да, это больно. Хирургия всегда приносит боль. Но без неё возникла бы гангрена.
Её логика была настолько чудовищной и непробиваемой, что у Игоря перехватило дыхание. Она не только не чувствовала вины. Она считала свой поступок подвигом. Актом высшей материнской любви. Она была спасителем, хирургом, избавителем. А он и Ольга — всего лишь пациенты на её операционном столе, неспособные оценить гениальность доктора.
— Ты не хирург, мама. Ты — чудовище, — выдохнул он. Ярость отступала, уступая место выжженной, ледяной пустоте. Он смотрел на её аккуратно зачёсанные волосы, на опрятный домашний халат, на руки с признаками артрита, спокойно покоящиеся на столе. И в этой обыденной картине он видел абсолютное, чистое, дистиллированное зло.