Часть 4. Дом с зелёным забором
Стол буквально трещал от угощений. Ганна обожала производить впечатление и никогда не скупилась на показную щедрость. На скатерти красовались и заливное, и несколько салатов, и румяные пироги. Во главе сидела сама хозяйка — крупная, уверенная в себе женщина с высокой, щедро залакированной причёской. По правую руку расположилась её сестра Роксолана — сухощавая, с таким острым носом, будто он заранее чуял надвигающийся скандал. Слева — Владимир, уже заметно повеселевший от коньяка, и Маргарита, неизменная слушательница и одобрительница каждого слова Ганны.
Василий и Дарына устроились на самом краю, словно люди второго плана на чужом празднике.
— Ну-ка, зятёк, налегай на холодец! — громко распорядилась Ганна. — А то глянуть страшно, исхудал весь. Видно, Дарына с работой совсем про кухню забыла?
— Успевает, Ганна, — ровно ответил Василий. — Просто труд у меня непростой. Физический.
— Ой, «труд»… — отмахнулась Роксолана. — Раньше в поле рожали — и ничего. А нынче всё «устали», «карьера». Вот у моей Светлана уже второй ребёнок, и порядок. Муж обычный водитель, не банкир какой-нибудь, а справляется.
— Вот именно! — подхватила Ганна, звякнув вилкой о тарелку. — Золотые слова, Роксолана! А мои… — она закатила глаза с показной трагичностью. — Целый год вместе живут! Год! И ни намёка. Я уже и коляску присмотрела, и кроватку через знакомых отложила. А они всё «копят».
За столом повисла пауза — гости ждали продолжения. Маргарита чуть подалась вперёд, очки блеснули в свете люстры.
— Мам, давай не сейчас, — тихо попросила Дарына.
— Почему не сейчас? Я мать и вправе знать! Может, у нас Василий… того… несостоятелен? — Ганна сама рассмеялась своей реплике, и Владимир громко захохотал, едва не поперхнувшись.
Василий неторопливо отложил вилку и посмотрел на тёщу.
— Несостоятелен, говорите? — негромко переспросил он.
— А разве нет? Мужчина должен дом поставить, дерево посадить, сына вырастить. А ты всё по стройкам ходишь, штукатуришь.
— Я не «штукатурю». Я зарабатываю. И зарабатываю достойно, — он выпрямился. — Просто всё откладывается на квартиру. Ту самую, куда мы приведём ребёнка.
— Сказки про квартиру я слушаю уже год! — взвилась Ганна. — Скупой ты!
— Скупой? — Василий чуть усмехнулся. — Давайте посчитаем, Ганна. Мои родители, пенсионеры из села, дали триста тысяч. Сестра Ирина, одна с ребёнком, — пятьдесят. Друзья, простые работяги, собрали сорок. И вот вопрос, который давно не даёт мне покоя.
Он обвёл взглядом всех за столом и сделал короткую паузу.
— Вы хотите внуков? Прекрасно. А сколько вы вложили в их будущее? — сдержанно, но жёстко произнёс Василий.
Тишина стала почти ощутимой. Роксолана закашлялась, подавившись огурцом.
— Что ты сказал? — прошипела Ганна, лицо её пошло пятнами. — Ты смеешь попрекать меня деньгами? Я тебя сейчас кормлю!
— Этот стол обошёлся тысяч в пять, — он кивнул на угощение. — А квадратный метр жилья стоит сто пятьдесят. Вы требуете, чтобы мы рожали. Повышаете голос, унижаете меня при соседях, заглядываете в нашу спальню. Но когда нужна реальная поддержка — вас не видно. Вам нужна кукла, чтобы катать её в коляске перед Маргаритой. А содержать, лечить и растить эту «куклу» должны мы — в съёмной конуре?
— Да как ты разговариваешь! — Ганна вскочила так резко, что стул со скрипом отлетел назад. — Нищеброд! Я тебя в дом пустила!
— Вы не пускали. Вы терпели. Надеялись, что я буду плясать под вашу дудку. Но оркестр замолчал.
Он стал перечислять имена и суммы — спокойно, по порядку, без эмоций. Слова звучали как удары молотка. Каждый факт прижимал Ганну к стене. Маргарита опустила взгляд. Владимир перестал жевать.
Ганна задыхалась от ярости. Её привычный авторитет рассыпался прямо на глазах. Вместо заботливой будущей бабушки она вдруг предстала человеком, требующим, но ничего не дающим.
Она метнулась к серванту, где стояла старая пузатая ваза. Вытащив оттуда пачку купюр, Ганна швырнула их Василию в лицо. Деньги разлетелись по столу, осели в салатах, посыпались на пол.
— На! Забирай! Вот тебе деньги! Давись ими! Я откладывала для вас, на чёрный день, а ты… Теперь рожайте! Немедленно! Я купила твоё согласие, изверг!
Василий даже не моргнул. Купюры кружились в воздухе — крупные, по пять тысяч. Их было много.
Дарына, всё это время молча сидевшая рядом, медленно поднялась со своего места.