Сейчас это превратилось для неё в настоящий обряд очищения.
С каждым взмахом тряпки, с каждым ведром мутной воды, которое она выливала в раковину, Анастасия будто стирала из собственной жизни не остатки супа и соуса. Вместе с жирными разводами исчезали его придирчивые взгляды, постоянное недовольство, колкие реплики про «кривые углы» и пресловутые «комочки».
Пол она драила яростно, до сухого скрипа. Когда последний след жира растворился, а осколки разбитой тарелки отправились в мусор, кухня засияла чистотой. Только теперь этот блеск принадлежал ей.
Желудок предательски напомнил о себе громким урчанием. Анастасия вдруг осознала, что с самого утра ничего не ела — перед ужином так нервничала, что кусок не лез в горло. Взгляд остановился на кастрюле, где оставалась почти половина той самой «говядины по-бургундски», которую она так и не успела подать мужу.
Анастасия достала простую глубокую миску, щедро налила в неё густое ароматное рагу и устроилась за столом. Без салфеток, без выверенной сервировки, поджав под себя ногу — в той самой позе, которую Александр терпеть не мог и презрительно называл «деревенской».
Она наколола вилкой кусок мяса, утопающий в тёмном соусе, и отправила в рот.
Это было восхитительно. Говядина буквально таяла, распадаясь на нежные волокна. Соус — насыщенный, с глубоким винным оттенком. А розмарин… Тот самый, из-за которого вспыхнула ссора. Он вовсе не напоминал лекарство. От него веяло хвоей, южным солнцем, теплом и специями. Он был на своём месте.
Анастасия жевала, и по щекам текли слёзы. Но это были не слёзы отчаяния или вины. Это была горечь за ту женщину, которую она методично уничтожала в себе все последние пять лет. За ту Анастасию, что когда-то обожала кулинарные эксперименты, смеялась, пританцовывала под радио, а не стояла по стойке смирно, ожидая строгого вердикта.
Мясо оказалось безупречным — мягким, сочным, с богатым вкусом. Розмарин, который Александр с пафосом окрестил «аптекой», придавал блюду ту самую благородную хвойную нотку, которой так не хватало пресной жизни их «образцовой» семьи. Соус не горчил, овощи сохранили текстуру. Всё получилось именно так, как должно быть.
— Вкусно же, — тихо произнесла она в пустоту кухни, вытирая влажную щёку тыльной стороной ладони. — Вкусно, идиот ты несчастный.
Она ела с жадностью, отламывая хлеб и макая его прямо в соус — то, что муж неизменно называл «свинством». И с каждым проглоченным кусочком внутри крепла уверенность: дело было не в еде. Не в комочках пюре и не в прожарке стейка. Всё упиралось в человека, который самоутверждался, унижая её.
Покончив с ужином, она налила себе бокал того самого красного вина, что использовала для готовки. Александр запрещал пить «техническое», уверяя, что для бокалов существует лишь коллекционное, а это — «жидкость для маринада». Но напиток оказался терпким, плотным, живым. Он приятно согревал, вытесняя холод, поселившийся внутри.
Внезапно телефон на столе задрожал так резко, что вилка звякнула о край пустой миски. Экран вспыхнул фотографией Любы — женщины, воспитавшей этого «гурмана» и передавшей его невестке с подробной инструкцией, где говорилось лишь об обязанностях, но ни слова — о любви.
Анастасия на мгновение застыла. Старая привычка — сжаться, испугаться, начать оправдываться — кольнула сердце ледяной иглой. Пальцы едва не нажали «сбросить». Но взгляд скользнул по чистому полу, только что отмытому от следов её брака, по опустевшей бутылке вина, и она включила громкую связь.
— Анастасия! — голос Любы визгливо прорезал тишину, динамик захрипел. — Что ты устроила?! Александр приехал ко мне в одном носке и грязном пальто! Его трясёт! Он говорит, ты на него с ножом кидалась! Ты вообще понимаешь, что творишь? Он — кормилец! Глава семьи! У него давление поднялось!
Анастасия сделала неторопливый глоток, позволив вину раскрыться на языке.
— Люба, — спокойно перебила она поток обвинений. Голос звучал ровно, почти лениво — и от этого ещё жёстче. — Поздравляю. Ваш ценный приз возвращён. Практически без повреждений.
— Что? Ты пьяна? — захлебнулась та. — Немедленно извинись! Сейчас же вызывай такси и приезжай за ним! Привези чистую одежду, костюм на завтра, всё выглаженное! И попроси прощения, слышишь? Может, он ещё…
— Нет, — Анастасия усмехнулась, глядя на своё отражение в тёмном стекле окна. — Ресторан закрыт, Люба. Прачечная тоже. И круглосуточная служба психологической поддержки вашего мальчика прекратила работу. Пусть теперь ест ваши котлеты. И передайте ему: если он появится у моей двери без документов о разводе, я спущу его с лестницы снова. Только уже с пятого этажа, а не с третьего.
— Да как ты смеешь… Да ты… — начала Люба, но Анастасия нажала кнопку отбоя.
Через секунду она зашла в настройки и внесла номер Любы в чёрный список. Затем открыла контакт Александра, подписанный когда-то как «Любимый», изменила имя на «Бывший» и отправила туда же.
В квартире воцарилась тишина. Настоящая, глубокая. Исчезло то невидимое напряжение, годами висевшее в воздухе, будто электричество перед грозой.
Анастасия поднялась, сладко потянулась до хруста и направилась в ванную. Под горячими струями она стояла долго, позволяя воде смыть этот бесконечный вечер. Вместе с пеной уходил запах кухни, липкость чужих слов, тяжесть прожитых лет. Она растирала кожу жёсткой мочалкой до покраснения, словно сбрасывала тесную старую оболочку.
Выйдя из душа распаренной и свежей, она не потянулась к привычной застиранной пижаме с мишками, в которой «не жалко жарить котлеты». Из глубины шкафа она достала шёлковый халат цвета ночного неба — подарок подруг на давний юбилей, так ни разу и не надетый, потому что «слишком нарядно для дома». Ткань прохладно скользнула по коже, словно мягкое объятие.
В спальне огромная двуспальная кровать, на которой она всегда ютилась у самого края, боясь потревожить чуткий сон мужа — его раздражало всё: натянутое одеяло, неправильно лежащая подушка, её ночные повороты, — теперь казалась бескрайней.
Анастасия подошла к окну. Во дворе текла обычная жизнь: парковались машины, фары выхватывали из темноты куст сирени, кто-то выгуливал собаку, мерцали окна многоэтажек. Мир не рухнул, земля не разверзлась. Напротив, воздух из приоткрытой створки казался особенно свежим. Он пах влажным асфальтом и, почему-то, свободой.
Разумеется, завтра будет непросто. Реальность никуда не исчезнет. Придётся искать мастера, чтобы сменить замки, выслушивать пересуды общих знакомых, которым Александр наверняка уже звонит, делить имущество, обращаться к адвокату. Он не сдастся легко — мелочный и злопамятный, станет бороться за каждую вилку и каждую гривну, лишь бы доказать, что без него она — ничто.
Но это будет завтра. Силы у неё найдутся. Теперь она это знала точно.
А сегодня она улеглась ровно по центру кровати. Раскинула руки и ноги «звездой», заняв всё пространство. Никто не ткнёт локтем. Никто не буркнет раздражённо: «Не сопи». Никто не потребует среди ночи стакан воды.
Она закрыла глаза и впервые за пять лет улыбнулась перед сном легко и искренне. В голове не крутились бесконечные списки: «замочить фасоль», «погладить рубашку», «купить его любимый творог». Там звенела прозрачная, хрустальная пустота, которую она заполнит тем, чем захочет сама.
— Розмарин, — прошептала она в темноту, смакуя слово. — Это всего лишь розмарин. И пахнет он прекрасно.
Через минуту дыхание Анастасии стало ровным. Она погрузилась в глубокий, спокойный сон свободного человека, у которого впереди — целая жизнь. И эта жизнь, она чувствовала, будет очень вкусной…