«Ты обязана сделать это ради меня», — прошептала умирающая свекровь, которая всю жизнь испытывала ко мне ненависть. Её просьба казалась безумием, последним издевательством судьбы. Я собиралась отказаться, но она произнесла слова, после которых поняла: помочь я должна. Ведь её тайна, которую она хранила сорок лет, оказалась связана и со мной…
***
— Ольга, твоя картошка опять скользкая, словно мыло, — голос Тамары Сергеевны, свекрови, пронзил мои нервы острее любого ножа. — И курица сухая. Ты её что, в духовке забыла на сутки?
Я сжала вилку так крепко, что костяшки побелели. Воскресный ужин у свекрови — ритуал священный и неизбежный, как смена сезонов. И такой же мучительный.
Я взглянула на мужа, Илью, в поисках поддержки, но он, как обычно, притворился, что увлечён узором на обоях. Его фирменный приём: «я в домике».
— Мам, всё нормально, вкусно, — пробормотал он, не отрывая взгляда от стены.
— Конечно, тебе вкусно, ты же мужчина, вам что ни дай — всё съедите, — не унималась Тамара Сергеевна. Она накалывала кусок курицы кончиком ножа и с презрением его разглядывала. — В мои годы, Олечка, я уже такие борщи варила — пальчики оближешь. А пироги? Илья помнит мои пироги. А у тебя что? Магазинные пельмени и эта… подметка.
Каждое её слово было словно маленькая, безупречно точная шпилька, направленная прямо в сердце.
Я молчала. Что я могла возразить? Что у меня нет её сорокалетнего опыта на кухне? Что я работаю по десять часов в душном офисе, возвращаюсь домой выжатая, и последнее, о чём мечтаю — это печь пироги? Всё это прозвучало бы жалким оправданием. Для Тамары Сергеевны существовал только один мерило — её собственный стандарт. И я ему не соответствовала категорически.
— И пыль на полке я у вас видела, — она продолжала экзекуцию, переключаясь с кухни на домашний порядок. — Такой слой, что можно «помоги» написать. Неужели трудно раз в неделю тряпкой пройтись? Или у современных жён времени на это нет? Все в телефонах сидите.
— Тамара Сергеевна, я убираюсь по субботам, — тихо, но с попыткой настойчивости ответила я. — Возможно, вы заходили в пятницу.
— Ах, в пятницу! — она взмахнула руками с такой театральностью, что я невольно улыбнулась. — То есть, по-твоему, пыль должна появляться по расписанию? Илюша, посмотри, какая у тебя жена умная! У неё пыль по графику. А дети у вас тоже будут по расписанию? В среду с девяти до десяти?
Это был удар ниже пояса. Тема детей для нас с Ильёй была больной. Мы пытались уже год, но пока безуспешно. И свекровь, зная это, снова и снова нажимала на самое уязвимое.
Илья наконец оторвал взгляд от обоев. Его лицо помрачнело.
— Мам, перестань.
— А что я такого сказала? — с притворным удивлением подняла брови она. — Я внуков хочу, это преступление? В моём возрасте уже положено с внуками возиться, а не смотреть, как сын ест сухую курицу.
Ладно, проехали. Олечка, не обижайся. Я ведь из лучших побуждений. Хочу, чтобы ты стала хорошей хозяйкой. Ради Илюши стараюсь.
Она улыбнулась своей фирменной улыбкой — сладкой, как сироп, но с горьковатым привкусом яда.
Я кивнула, чувствуя ком в горле. Хотелось вскочить, бросить тарелку об стену и закричать, что я не хочу быть «хорошей хозяйкой» в её понимании, я хочу просто быть счастливой. Но я лишь тихо сказала: «Спасибо за заботу, Тамара Сергеевна».
Домой мы ехали в гнетущей тишине. Илья, чувствуя вину, пытался сгладить напряжение.
— Ольга, не обращай внимания. Она не со зла. Просто поколение такое.
— Поколение? — я взорвалась. — Илья, при чём тут поколение? Она меня просто ненавидит! Каждое слово, каждый взгляд! Она наслаждается, унижая меня перед тобой! А ты… просто смотришь на обои!
— А что я должен сделать? Устроить скандал? Она моя мать! Она одна меня растила, всё для меня делала!
— А я твоя жена! — крикнула я, и слёзы, которые сдерживала так долго, хлынули по щекам. — Я не прошу выбирать! Прошу просто хоть однажды стать на мою сторону! Сказать ей: «Мама, хватит, это моя жена, и мне с ней хорошо». Это так сложно?
Илья тяжело вздохнул и отвернулся к окну. Он не знал, что ответить. Всегда не знал. Он был буфером, амортизатором, принимающим удары с обеих сторон и гасившим их в себе, оставляя нас обеих — меня и его мать — по разные стороны баррикад, в состоянии вечной холодной войны.
В тот вечер, лёжа в постели и глядя в потолок, я с тоской подумала, что так будет всегда. Воскресные ужины, сухая курица, упрёки, молчание Ильи и моё глухое, бессильное отчаяние. Я даже не представляла, насколько сильно ошибаюсь.
***
Прошла неделя. Обычная, серая ноябрьская неделя, наполненная работой, пробками и редкими, уставшими разговорами с мужем. Осадок от воскресного ужина ещё не рассеялся, и я старалась избегать звонков свекрови, перекладывая эту миссию на Илью.
В четверг вечером он пришёл домой раньше обычного. Я сразу поняла — что-то произошло. Его лицо было цвета той самой пыли, о которой так любила говорить его мать.
— Что случилось? — спросила я, откладывая книгу.
— Маме стало плохо на работе. «Скорая» забрала.
Моё сердце пропустило удар. Первая мысль, стыдливая и быстрая, словно вспышка: «Наверное, давление подскочило». Но по лицу Ильи было видно, что всё гораздо серьёзнее.
— Что врачи говорят? — подошла я и взяла его за холодную руку.
— Не знаю… Сейчас поеду в больницу. Сказали, что-то с сердцем. Острый приступ.
Мы поспешили в больницу вместе. Унылые белые коридоры, резкий запах хлорки и лекарств, тихие, встревоженные люди у дверей реанимации. Всё казалось дурным сном.
Тамара Сергеевна — властная, громкая, полная энергии, пусть и не всегда доброй — никак не сочеталась с этим местом, его тишиной и запахом беды.
Через час вышел врач. Усталый мужчина средних лет с потухшими глазами. Он говорил тихо, подбирая слова, но суть была ясна и страшна. Обширный инфаркт. Состояние тяжёлое, но стабильное. Прогнозы… врачи не любят их давать.
— Она курила? — спросил он.
Илья кивнул.
— Долго?
— Всю жизнь, кажется.
Врач сочувственно покачал головой и ушёл, оставив нас переваривать эту новость.
Илья опустился на больничную кушетку и закрыл лицо руками. Его плечи дрожали.
Я села рядом, обняла его, и впервые за долгое время мы были не соперниками в чужой войне, а просто двумя напуганными людьми, столкнувшимися с горем.
Вся моя злость, все обиды на Тамару Сергеевну куда-то исчезли, уступив место простому человеческому состраданию. Передо мной была не «свекровь-монстр», а просто женщина, мать моего мужа, которая сейчас боролась за жизнь.
На следующий день нас впустили к ней всего на пять минут. Она лежала на высокой больничной койке, опутанная проводами и трубками. Бледная, измождённая, казалась маленькой и хрупкой. Куда же исчезла её горделивая осанка, громкий голос, всевидящий и критичный взгляд? Сейчас её глаза, обычно сверкающие молниями, были полуприкрыты и устремлены куда-то в потолок.
— Мам… — прошептал Илья, боясь к ней прикоснуться.
Она медленно повернула голову. Её взгляд сфокусировался на нас. Она попыталась что-то произнести, но из-за кислородной маски вышел лишь невнятный хрип. По щеке скатилась слеза. Не слеза обиды или злости, а слеза бессилия.
В этот момент я увидела в ней не врага, а просто несчастную и испуганную женщину.
Следующие дни превратились в череду поездок в больницу, разговоров с врачами и попыток поддержать Илью, который совсем сломался.
Тамаре Сергеевне стало немного лучше. Её перевели из реанимации в палату общего отделения. Она уже могла говорить, хоть и тихо, с одышкой. Но прежней энергии в ней не осталось и следа. Болезнь словно высосала из неё все силы, оставив лишь бледную оболочку.
Во время одного из визитов, когда Илья вышел обсудить с врачом лечение, мы остались вдвоём. Я поправляла ей подушку и подавала воду, делая всё автоматически. Тишина в палате была густой и неловкой.
— Ольга, — вдруг тихо позвала она.