— Семь месяцев я ждала. Подождёт ещё — ты это хочешь сказать?
Он шумно выдохнул — с тем самым оттенком усталого раздражения, который означает: «опять начинается».
— Оксана, давай не сейчас, я на работе. Вечером спокойно обсудим. Мама — это мама, я не мог ей отказать. Верну потом, в апреле будет премия.
— Твоя премия — двенадцать тысяч гривен.
— Ну, соберу постепенно. Или мама часть отдаст, она говорила.
— Галина ни разу в жизни не вернула ни гривны.
— Да хватит, Оксана. Ты сейчас из‑за машинки раздуваешь. Мне неудобно, у меня клиент.
Связь оборвалась.
Я включила чайник, достала блокнот и раскрыла нужную страницу — ту самую, где по месяцам были выписаны суммы. Ноябрь — восемь четыреста, декабрь — ровно двенадцать, январь — семь тысяч, февраль — девять восемьсот, плюс полторы с мартовской зарплаты, когда стало ясно, что до цели осталось немного. И ещё остаток с октября — девять с половиной. Всего — сорок восемь двести. Всё аккуратно подсчитано, без единой помарки. За каждой цифрой — деньги, которые я не потратила на себя, хотя могла.
В декабре на работе собирали по четыре тысячи гривен на поездку в аквапарк. Я отказалась. Сказала, что не люблю такие развлечения. На самом деле люблю. Просто четыре тысячи — это четыре тысячи. Потом девчонки показывали фотографии, хохотали, вспоминали, как Романа из бухгалтерии застряла на горке. Я улыбалась и думала: ничего, зато к марту будет машинка.
В январе лопнули зимние сапоги — подошва треснула прямо под подъёмом. Новые покупать не стала: заклеила «Моментом» и дотянула до конца февраля. Ноги промокали ежедневно, особенно когда снег начинал таять. Наталья с работы заметила и спросила: «Оксана, ты чего в рваных ходишь?» Я отмахнулась — мол, нормальные, просто так выглядят.
А Василий просто открыл приложение и отправил деньги. За одну минуту. Даже не набрав мой номер.
Домой он вернулся около половины восьмого. Снял обувь, прошёл на кухню, устроился за столом. Я поставила перед ним тарелку с гречкой и котлетами. Матвей ужинал в своей комнате — семнадцать лет, живёт в наушниках.
— Ну что, — произнёс Василий, — давай поговорим, раз для тебя это так важно.
«Раз для тебя это важно». Словно для любого нормального человека это не имело бы значения.
— Расскажи подробнее, — попросила я. — Что у мамы с зубами?
— Нужно переделывать верхний протез. Старый ещё с восемнадцатого года, уже шатается, дёсны болят. Она во вторник звонила, плакала. В поликлинике очередь, а платно — дорого.
— И ты отправил двадцать три тысячи гривен.
— Двадцать две восемьсот.
— Хорошо, двадцать две восемьсот. И тебе не пришло в голову, что эти деньги я собирала?
Он оторвался от тарелки.
— В каком смысле? Это же наша карта.
— На этой карте лежали мои премии. Мои, Василий. Семь месяцев я фиксировала каждый перевод. Ты знал, что там деньги на машинку.
— Оксана, я сказал — верну. Ты ведёшь себя так, будто я что-то украл.
— А как это иначе назвать?
Он отложил вилку и посмотрел на меня спокойно, почти равнодушно. От этого спокойствия стало особенно холодно.
— Моя мать болеет, ей понадобились деньги. Я помог. В чём проблема? Тебе машинка дороже живого человека?
Я ничего не ответила. В тот момент стало ясно, как устроен этот разговор. Извинений не будет. Он не считает, что поступил неправильно. В его системе всё просто: мама попросила — он дал — жена потерпит. А если не терпит, значит, жадная.
— Василий, — сказала я, — ты перевёл деньги раньше, чем позвонил мне. Даже не поговорил сначала — просто решил и сделал. Открыл приложение, ввёл сумму, подтвердил — и пошёл на работу. Когда ты собирался мне об этом сказать?
Он пожал плечами.
— Ну, при случае. Я же говорю — замотался.