— При случае. То есть если бы я не открыла приложение, когда бы я об этом узнала? Через неделю? В апреле, когда собралась бы платить?
— Оксана, ну хватит. Получается, я виноват, что помог маме?
— Ты виноват в том, что решил за нас двоих. Не спросив меня.
Он молча поднялся, унес тарелку к раковине и скрылся в комнате. Для него тема была закрыта.
Я осталась на кухне одна и взяла телефон — считать.
Три года назад Галина попросила сорок тысяч гривен на ремонт крыши на даче. Василий перевёл. Работу сделал какой‑то знакомый за двадцать, ещё двадцать растворились неизвестно где. Галина объяснила — ушли на материалы. Разумеется, никаких чеков. Деньги так и не вернулись.
Два года назад понадобилось пятнадцать тысяч на лечение кота. Кот болел долго, Галина звонила через день, подробно пересказывала всё, о чём я не спрашивала. Затем ещё двенадцать — на повторные анализы и капельницы. К слову, кот жив до сих пор: ему четырнадцать, упитанный, нахальный. Летом, когда мы приезжаем к ней на дачу, он восседает на крыльце и смотрит так, будто это мы ему задолжали.
В прошлом году — восемь тысяч на какие‑то обследования самой Галины. Какие именно — я так и не узнала. Спросила однажды, Василий отмахнулся: «Ну что ты её допрашиваешь, ей неловко рассказывать».
Сценарий всегда одинаковый: мама звонит, мама плачет, Василий переводит деньги, а я узнаю постфактум. А иногда и вовсе не узнаю — как с тем котом, когда наткнулась на перевод случайно, пролистывая выписку спустя три месяца.
И каждый раз я проглатывала это. Убеждала себя: его мать, он переживает, не стоит раздувать конфликт. Я тоже поддерживала своих родителей — но всегда предупреждала Василия, обсуждала сумму. Спрашивала: потянем ли? Мне казалось, что так поступают партнёры. Что мы — команда.
Я сложила все переводы Галине за три года. Вышло сто девяносто восемь тысяч гривен. Почти двести. Это две стиральные машины с сушкой. Или качественные зимние сапоги, куртка — и ещё осталось бы.
На следующий день я сама набрала Галину. Не выяснять отношения — уточнить детали. Она ответила после четвёртого гудка, голос бодрый, ни намёка на слёзы.
— Оксана, здравствуй. Василий сказал, ты по поводу денег звонишь. Спасибо тебе большое, я уже записалась в клинику, на следующей неделе пойду.
— Галина, а что это за клиника?
— «Новая улыбка», на Комсомольской. Соседка Диана посоветовала — говорит, делают хорошо, и врач молодой, обходительный.
— А сколько стоит протез?
— Тридцать восемь тысяч гривен. Василий мне двадцать три перевёл, а я добавлю свои пятнадцать.
Тридцать восемь тысяч за съёмный верхний протез в частной клинике — по совету соседки. После разговора я зашла на сайт этой «Новой улыбки». В прайсе: съёмный акриловый — от двенадцати тысяч, нейлоновый — от двадцати, бюгельный на кламмерах — от двадцати пяти. Тридцать восемь — это, видимо, бюгельный на замках, самый дорогой вариант. Возможно, он ей и не нужен. Может, хватило бы акрилового за двенадцать. Но кто будет разбираться в расценках? Василий не станет — переведёт и забудет. А Галина выберет подороже, потому что Диана сказала: бери хороший, на зубах не экономят.
Галине шестьдесят девять, она на пенсии — получает девятнадцать тысяч гривен. Дача, однокомнатная квартира на окраине — всё своё. Коммунальные платежи зимой — около четырёх тысяч. Кредитов нет, долгов тоже. Живёт одна, тратит скромно. Пятнадцать тысяч на протез у неё нашлись сразу — не занимала, не просила у подруг. Значит, деньги есть. Значит, «срочно» и «болит» — это был звонок с расчётом: Василий не откажет. Он ведь ни разу не отказывал.
Я не виню Галину.